— Что с тобой случилось?

Это больше походило на мольбу, а не на вопрос.

—Я же помню, в детстве ты чуть ли не золотым мальчиком считался. Такой был счастливый… такой… светлый. Мы с тобой играли часами, и ты никогда не плакал, не расстраивался. Помнишь?

— Смутно.

— Ну, ты тогда был совсем маленький. И все равно такой открытый, искренний. Я смотрел, как ты взрослеешь, и так тобой гордился.

— А я тобой сильно восхищался. И музыку слушал, и книги выбирал — все с оглядкой на тебя.

— Так что же случилось? Мы когда в последний раз виделись, года три назад? Ты присматривал себе колледж на Манхеттене. Тебе так не терпелось туда отправиться. Стать писателем.

— Угу. Это все мет, чувак. Ей-богу, лучше бы я никогда не пробовал эту срань.

— Но ты же хочешь с него слезть?

— Не знаю. Но мне нужно это сделать.

— Так, смотри: я только что расстался с девушкой и некоторое время собираюсь пожить дома. Почему бы тебе не погостить у нас? Найдем тебе врача, лекарства какие-нибудь. Сможешь переломаться — и, глядишь, жизнь снова наладится. У нас сейчас квартира в нижней части Нью-Йорка, ты там еще не был. Когда поселишься там, мы приведем тебя в порядок. Папина массажистка тобой займется. Поможем тебе найти квартиру, на хорошую работу устроим. Все наладится.

Я согласился встретиться с ним в отеле «Четыре Сезона» на следующий день, а потом отправился к своему дилеру в Окленде. Потратил большую часть оставшихся денег на спиды и таблетки, а затем вернулся обратно в парк Форт-Мейсон. Там я долго сидел без сна, просто накачиваясь наркотой.

Из шкафчика в молодежном хостеле я забрал свой рюкзак с одеждой. На самом деле, сначала рюкзаков у меня было два, но потом мне в голову пришла блестящая идея: разрезать каждый сбоку и пришить друг к другу, превратив в один огромный СУПЕР-РЮКЗАК. Однако, закончив их разрезать, я очень устал и отрубился. А когда я проснулся, у меня уже не было ни супер-рюкзака, ни обычного. Так что я побросал все свои вещи в тележку для белья, которую украл в прачечной, вытолкал ее из парка и покатил вниз по Колумбус-авеню, держа путь к «Четырем Сезонам» на Маркет-стрит.

У дверей отеля стояли двое внушительных швейцаров с наушниками и рациями. Они не желали меня впускать — из-за рваной одежды, из-за тележки, доверху набитой моими вещами, из-за электрогитары, ну и из-за того, что я так накачался метом и героином, что с трудом мог связно говорить. Когда он спросили имена «постояльцев», к которым я иду, я только рассмеялся.

— Слушайте, вы мне все равно не поверите. Просто позвоните и узнайте, ожидает меня кто-нибудь или нет. Мне сказали, что имя запишут на регистрационной стойке, или как там это место называется. Я Ник Шефф.

Это не сработало. Они допытывались, к кому именно я пришел, поэтому в конце концов мне пришлось сказать правду. И стоило мне произнести имена друзей, как в ответ швейцары начали орать, что лучше бы мне убраться отсюда подобру-поздорову. Даже пригрозили, что вызовут копов. Но я отказывался уходить и настаивал, чтобы они проверили информацию, до тех пор, пока они не сдались.

После этого они раз сто передо мной извинились, даже принесли нам шампанское и корзину с фруктами. В тот же день мы вылетели в Нью-Йорк ночным рейсом. Я помню, как большую часть пути трепался с бортпроводницей, усевшись на пол в хвосте салона, где она раскладывала еду и занималась прочими делами. Все, что оставалось от спидов (примерно около грамма), мне пришлось употребить еще в туалете отеля, поэтому почти всю следующую неделю я был не в себе.

Пару месяцев мне удалось протянуть без тяжелых наркотиков, но затем я снова сорвался, и все стало еще хуже, чем было до этого.

Мы с Гэком и Пулей проходим как раз мимо тех самых «Четырех Сезонов», когда идем обратно к моей машине. Мы уже разобрались со всеми заказами — заработали примерно триста долларов. Кроме того, у нас осталось много качественной наркоты.

Начинается серое и промозглое утро. Фонари гаснут один за другим. Поднимается ветер, и вскоре мы все уже слегка дрожим. Сырой воздух окутывает нас, пропитывает насквозь, течет по венам. Мы курим сигареты, но они не очень-то согревают. Пока мы едем к автовокзалу, я включаю печку на полную мощность. Зубы я стискиваю так крепко, что челюсть щелкает, когда я открываю и закрываю рот.

Несмотря на все, что я успел употребить, меня все равно клонит в сон. В висках стучит — кровь отливает от головы. Я звоню Лорен из телефонной будки и рассказываю обо всем, что со мной случилось. Она соглашается оставить дверь незапертой, чтобы я смог пробраться внутрь после того, как поймаю Джо и отожму назад свои деньги. Кажется, она недовольна, что я до сих пор не вернулся, но мне плевать. Что на свете может быть лучше этого состояния, когда тебе на все плевать? Какое счастье, что оно существует. Пока я жил без наркотиков, оно мне было недоступно.

Автовокзал окружен лагерем из палаток и картонных домишек. Одна моя знакомая из реабилитационного центра жила здесь, пока ее не отправили на лечение. Она жила в палатке вместе с тремя парнями, один из которых был ее женихом. Полицейские устраивают облавы на лагеря бездомных каждые пару месяцев. Кое-кого арестовывают, а потом снова оставляют их в покое, позволяя восстановить жилища.

Сейчас тут полно народу. Подростки-панки с ирокезами, в изрезанной одежде, которые выглядят очень злобно и отчаянно, ведут напряженную борьбу за сигареты, одеяла и банки с пивом. Мы с Гэком и Пулей решаемся разделиться, чтобы караулить у разных входов. Всего их четыре, поэтому Пуля говорит, что будет ходить по вестибюлю туда-сюда. Если честно, я даже не знаю, что буду делать, если увижу Джо. Не могу даже представить, как вступаю с ним в драку, надираю ему зад, вот это все. Тем не менее, я стараюсь настроиться на нужный лад. Сердце начинает стучать, как бешеное, каждый раз, как кто-то проходит через автоматические раздвижные двери. На самом вокзале почти никого. Звуки шагов редких пассажиров эхом разносятся по кафельным коридорам. В нескольких ободранных черных креслах спят мужчины и женщины, закутанные в несколько слоев всякой рванины. Двое полицейских пытаются разбудить парня, который соскользнул с сиденья на грязный линолеум. Кожа у этого парня блестит так, словно маслом намазана, а длинные волосы спутались в один большой дред. Борода у него тоже длиннющая. Копы — мужчины с короткими стрижками и квадратными челюстями — наклонились над ним и трясут за плечи. Оба в латексных перчатках. Я отхожу в туалет, а когда возвращаюсь, этой троицы уже нет. Джо пока что тоже не появлялся. Я сажусь в уголок и жду. Моргаю пару раз. На белой стене проступают розовые и зеленые геометрические конструкции. Из пола как будто вырастает сама собой башня, состоящая из светящихся треугольников. Я не могу перестать это видеть, но мне она не очень-то и мешает. Видывал я галлюцинации и похуже, чем эта.

Весь автовокзал гудит и мерцает пульсирующим светом. Я с трудом могу продолжать фокусировать внимание на двери.

Я встаю и иду к Гэку. Он уснул на посту. Я расталкиваю его.

— Блин, п-прости, чувак.

— Забей, пойдем отсюда.

— Уверен?

Я киваю.

— Он в любом случае еще свое получит, — говорю я. — Ну его на хер. Если ему так нужны эти деньги, пускай подавится. А я поехал спать.

— Да уж, — соглашается Гэк, — для Джо это точно добром не кончится.

Пуля все еще блуждает из угла в угол, словно дикое животное в клетке. Не без труда, но на удается уговорить его уйти вместе с нами. Мы возвращаемся в машину, и я решаю угостить всех завтраком.

— В Cala Foods можно купить четыре домашних пирожка всего за доллар, — говорит Пуля.

— Куплю, что захотите.

Я высаживаю их на Тендерлойн и еду к Лорен. Мы договариваемся встретиться позже. Пуле негде ночевать, но нам с Гэком ему предложить нечего. Я бы хотел ему помочь, правда, но мне и о себе-то едва удается позаботиться. Так что мы оставляем его блуждать по улицам и уславливаемся о следующей встрече.