— Бля, милота какая, — произносит Пуля и начинает хохотать.

— Вы не имеете права так обращаться с людьми, — говорит толстяк, с опущенной головой проходя мимо нас на свою маленькую чистенькую кухню. Его штаны висят на стуле с высокой спинкой. Он запускает руку в передний карман, вытаскивает смятую двадцатку и бросает ее на пол к остальным деньгам. Гэк все подбирает. Он едва заметно кивает нам, и мы наконец-то покидаем эту проклятую квартиру. Я слышу, как в спину нам летят проклятья, и мне нестерпимо хочется вымыть руки.

Когда мы выходим на улицу, Гэк снова звонит своему отцу. Следующий наш клиент всего в трех кварталах отсюда. По словам отца Гэка, все подозревают, что Джо собирается утром сбежать на одном из автобусов "грейхаунд" . Мы решаем устроить засаду на автовокзале после того, как доставим еще несколько заказов. По правде говоря, больше всего идея с засадой нравится Пуле, он полон энтузиазма. Его преданность вроде и кажется трогательной, но вместе с тем от нее как-то жутко. Как бы то ни было, пока он продумывает лучшую стратегию нападения, я вдруг вспоминаю о своей кредитке. Туман настолько густой, что мы даже свет фонарей над нашими головами различить не можем, только тусклое, приглушенное свечение. У меня почему-то из головы не идет образ Джо, нависшего надо мной в алкомаркете. Он смотрел на меня, следил — зачем? Разумеется, чтобы увидеть мой ПИН-код.

— Блять, — говорю я. — Эй, Гэк, дай-ка телефон.

Я вытаскиваю кредитку и набираю номер, написанный на ее обороте. Молюсь, молюсь, молюсь, что еще не слишком поздно. Целую вечность спустя (как мне кажется) меня соединяют с каким-то парнем. Судя по голосу, его не особо-то волнуют мои истеричные просьбы заблокировать карту.

— Сэр, — продолжает повторять он. — Даже если вашу кредитную карту украли, никто не сможет получить доступ к вашему счету без ПИН-кода.

— Угу, но по-моему, кто-то видел, как я вводил код.

— Когда это произошло?

— Может, пару часов назад, не знаю точно. Слушайте, можете просто, ну, заблокировать карту?

— Конечно, сэр.

Я разламываю кредитку пополам и выбрасываю в мусорку. Кажется, в тот момент я размышляю о карме. Вспоминаю, сколько раз крал кредитки у своих родителей. Думаю о девушке из школы, чьей кредиткой Шеврон пользовался целый месяц, пока ее пропажу наконец не обнаружили. Когда я учился в колледже в Массачусетсе, то бродил по коридорам общежития, высматривая открытые комнаты, забегал в них и воровал столько денег и сигарет, сколько успевал найти. Еще был бассейн и тренировочный зал, где я раз в несколько дней шарил по чужим шкафчикам. Денег удавалось раздобыть не слишком много, но этого хватало, чтобы постоянно наполнять вены героином.

Я крал у подружек.

Крал у бабушек и дедушек.

Крал у дядюшек, тетушек и друзей.

Я крал, оправдывался и крал снова, все больше и больше.

Как же погано теперь оказаться по другую сторону баррикад. Я чувствую себя уязвимым, жертвой, потерявшей всякий контроль над ситуацией. Такое со мной однажды уже было — в Амстердаме, когда на улице в три часа ночи меня избил какой-то африканец. Даже находясь на улице и под кайфом, я почему-то был уверен, что защищен от любых неприятностей. Что со мной-то ничего дурного произойти на может. Блуждая по извилистым булыжным голландским улочкам, невменяемый от экстази и грибов, я безмерно удивился, когда этот парень реально мне врезал. И за что же? Он задал мне вопрос, а я не ответил — вот и все. Все произошло так быстро, так неожиданно. Я вмиг лишился наивной веры в собственную неуязвимость. Сегодня ночью я чувствую то же самое из-за Джо. Это паршивый мир, и жизнь в нем паршивая. Все вокруг хотят тебя поиметь. Те иллюзии, что у меня еще оставались, тут же разбились вдребезги. Я чувствую себя побежденным, понимаете?

Но у Гэка иное мнение на этот счет.

— Вот этого нам и не хватало. — Говорит он. — Мотивации.

Мы шагаем быстро, разнося заказы. В какой-то момент мы узнаем о парне, торгующем очень дешевым льдом дальше к югу от Маркет-стрит. Качество у него не ахти какое, но мы покупаем целую кучу и начинаем подменять им свой товар. Нам уже удалось вернуть около двухсот баксов. Как будто совершенно не напрягаясь. В основном я просто следую за Гэком. Почти ничего не говорю, только наблюдаю. Если торговать наркотиками так просто и выгодно, вряд ли у меня будут с этим какие-то трудности. Я не собираюсь возвращаться к прежней жизни — питаться объедками из мусорных баков, обворовывать парней в гей-барах и торчать на углу Кастро и Восемнадцатой улицы, где кружат парни в модных спортивных автомобилях.

Первые несколько раз было так больно. Я даже думал, что меня вот-вот вырвет от боли — и молился, чтобы все поскорее закончилось, чтобы мой партнер уже кончил.

Они увозили меня в свои квартиры (или дома) неподалеку от Твин Пикс. И, конечно, иногда попадались жестокие — любители насилия, кожаных нарядов, всяких наручников и прочего. Тогда нужно было просто постараться перетерпеть, держа в уме, что денег получишь больше.

Я твердо уверен, что теперь ничем подобным заниматься не буду. Тошнит от одной мысли об этом. Работа дилера мне подходит. Я должен им стать. Из той передряги мне чудом удалось выбраться. Нельзя снова полагаться на удачу.

Видите ли, после того, как я украл деньги у младшего брата и свалил из дома, то понятия не имел, что делать дальше. Я отправился в дом неподалеку от Пресидио, к своему приятелю Акире. Он пустил меня пожить на какое-то время. Немного денег у меня оставалось, так что я продолжал сидеть на мете и героине, попутно пытаясь устроиться на работу в городе. В конце концов, меня взяли в кофейню рядом с Кастро. Менеджеру, очень благообразному и подтянутому мужчине-гею лет сорока, я наврал, что отец-тиран выгнал меня из дома, когда узнал, что я сплю с парнями. Менеджера это разжалобило, и он взял меня на работу, но получил я всего пару смен в неделю. А моя зависимость все усиливалась, и я отчаянно нуждался в деньгах.

Акира жил в том же доме, что и его мать, в квартире на цокольном этаже. Меня мать Акиры всегда ненавидела. В то время я не понимал, почему. Думал, что она просто злобная и напыщенная. Но теперь-то до меня, разумеется, дошло, что она боялась меня и переживала из-за того, какое влияние я могу оказать на ее сына.

Так или иначе, однажды я пробрался наверх, пока она была на работе, и нашел чековую книжку, спрятанную в ее прикроватной тумбочке. Я выписал себе чек на сто баксов и обналичил его в одном из обменников в Филморе. Деньги я тут же спустил на наркотики, но сотрудники обменника связались с матерью Акиры, и она поняла, что это я спер деньги. Акиру это страшно огорчило, и он указал мне на дверь. Прежней наша дружба после этого уже не стала, и я чувствовал себя ужасно из-за того, что натворил.

Какое-то время после этого я жил в молодежном хостеле, а когда не мог себе этого позволить, ночевал в парке. Именно тогда я начал заниматься проституцией. Много заработать не удавалось, хватало только на еду и на дозы. Тем немногим приятелям, что у меня еще оставались, я никогда не рассказывал, как именно добываю деньги. Весь мой дневной рацион состоял в лучшем случае из одной шоколадки — покупал Сникерс, как правило. Весил я очень мало. Бродил по ночам. Бродил днем. Идти было некуда. Однажды я узнал, что в кинотеатре Кастро устраивают ретроспективные показы фильмов одного старого друга нашей семьи. Он режиссер, причем достаточно знаменитый. А его сын, Джей Ти — актер, так что они оба должны были присутствовать на приеме перед началом показа. Я притащился туда в порванной вонючей одежде. Попытался зайти внутрь, но охрана меня не пустила. К счастью, Джей Ти меня заметил и сам вышел на улицу. Он обнял меня, едва не раздавив своим весом. Предложил мне сигарету.

— Как ты до такого докатился? — спросил Джей Ти. Голос у него был такой ласковый, добрый. Он снял очки и потер свои узкие темные глаза.