«Говорят, царь — ненастоящий!»
Среди всех прочих своих функций, мой мозг иногда поражает меня своей непредсказуемой реакцией.
Вот и сейчас, вместо того чтобы сгенерировать витиеватый посыл этой благочестивой дамы нахер, он выдает цитату из старого советского фильма.
У меня истерика.
Я складываюсь пополам и принимаюсь гоготать. Именно гоготать, прямо как моя пятилетняя дочь.
Ида Адамовна отходит от меня, словно ей неприятна мысль о том, что можно стоять рядом со мной.
— Что же такого веселого я сказала? — она поджимает тонкие губы и раздувает ноздри.
— Да… так… вы не поймете.
Беру себя в руки и выдыхаю, выпрямляюсь:
— Вы, конечно, фантазерка, Ида Адамовна. Надо же такое выдумать. Не похожа ваша внучка на сына? А что, где-то написано, что должна непременно?
— У нас сильные гены! — вздергивает подбородок.
— И слабый передок.
— Что-о-о?! — повышает голос.
— За всех не скажу, мне это не особо интересно. А вот сыночек ваш так уж точно.
— Знаешь, Александра, это переходит всякие границы! — ставит руки в боки.
Ка-а-ак же меня заколебало это все! Натянутые улыбки, чтобы не испортить отношения с родителями мужа, собственная сожранная гордость и огромными порциями проглоченные обиды — я уже сыта по горло!
Набираю в легкие воздух и делаю то, о чем мечтала все время своего замужества:
— А не пошли бы вы нахер, Ида Адамовна?
Глава 8
Саша
— А не пошли бы вы нахер, Ида Адамовна?
У той открывается рот от шока.
— Думаете, я молча проглочу и это? Для вас вообще существуют хоть какие-то границы? Вы постоянно называете меня хамкой и плебейкой за моей спиной. Допускали, что я не знаю? Вся прислуга перемывает мне кости, обсуждая, какое же ругательство вы придумали для меня сегодня. Знаете что? В жопу ваше высокое общество, в нем ничего высокого, кроме гонора. Не считаете Милу своей внучкой? Да пожалуйста. Поверьте, вы от этого теряете больше, чем моя дочь, потому что у нее есть бабушка, которая ее любит и очень ждет.
Свекровь вжимается в стену дома, руки поднимает к груди, будто я могу на нее напасть и она готова защищаться.
— Саша! — рявкает позади меня Костя, и я оборачиваюсь.
В его глазах сплошная ненависть. Ида Адамовна тут же ориентируется в ситуации и хватается за сердце, тон голоса мигом превращается в жалобный, едва слышный.
— О господи, Костенька, как же хорошо, что ты приехал. Я так испугалась! Саша, она… говорила ужасные вещи! Даже замахнулась на меня, ты видел?! Представляешь, послала меня туда… в… Ох, я даже не могу вслух произнести этих слов. А я что? Всего лишь хотела проведать ее да спросить, как дела, может, помощь какая нужна? Ох, — кривится натурально, — сердце.
— Мама! — Костя подхватывает ее и бросает на меня уничижительный взгляд. — Пойдем в дом.
— Да, Костенька, идем. Там таблетки сердечные, мне нужно выпить. Ох… как же дыхание спирает.
Они уходят, я а облокачиваюсь о багажник и пытаюсь выровнять дыхание. Это сложно. Вот у кого-кого, а у меня точно сердце болит. Дышать и вправду тяжело, голова кружится.
Костя скрывается за поворотом, ведущим к дому матери и отца, а я захожу в наш дом.
Хотя какой он наш, да?
И похрен, что имущество совместно нажитое. Когда у тебя есть деньги и власть, законы меняются.
Захожу в нашу с Костей спальню, наваливаюсь на чемодан, чтобы закрыть его.
— Мам, это че было? — Федя заходит следом за мной.
Увидев, как я практически лежу на чемодане, отпихивает меня локтем и поправляет молнию, придавливает, застегивает и выпрямляется во весь свой уже немаленький рост, ловит мой взгляд.
— Слышал, да? — хоть бы не слышал.
— Вы так орали, что даже соседи слышали.
Поджимаю губы.
— Что она говорила про вас с папой? — смотрит на меня внимательно. — Вы расходитесь?
Можно было бы, конечно, трусливо сбежать от вопроса или направить сына к отцу, но, раз уж он пришел ко мне, придется отвечать.
— Пока что мы хотим пожить отдельно.
— Так вот почему ты едешь с нами. А папа сказал, что бабушке плохо и ты должна помочь с хозяйством.
Вот гад, а? Набрехал! Внаглую причем! Ведь мог сказать правду.
— У бабушки все отлично.
Сын хмурится. Мальчишка умный, может сложить два и два.
Он то опускает взгляд в пол, то поднимает на меня. Думает, анализирует.
— Если хочешь о чем-то спросить, я готова честно ответить на твои вопросы, Федь, — говорю твердо.
Сын отрицательно качает головой и отводит взгляд.
— Хотя нет, — снова смотрит на меня. — Это точно? Вы не передумаете?
Надежда.
Вот она. Искорка надежды в родных глазах.
— Полагаю, что нет, Федь, — тушуюсь, да.
Мне стыдно перед ребенком за разрушенную семью. Отец изменил с другой, но выразил желание сохранить семью.
Решение о разводе приняла я. И мне стыдно за свое эгоистичное решение. Я бы могла…
Попытаться…
Горло себе перекусить, но забыть, закрыть глаза, сделать вид, что ослепла, оглохла, заработала амнезию. Могла… да.
Но не сделала.
Отворачиваюсь от сына, потому что боюсь увидеть в его глазах осуждение.
Подхожу к окну и слепо смотрю вперед.
— Я отнесу чемодан, — говорит Федор и уходит.
А я опускаюсь на пол у кровати и кладу голову на сложенные руки. Очень хочется плакать. А еще побежать за сыном и сказать, что передумала. Что все будет как прежде.
Что я не рушу его привычную жизнь, не лишаю отца и бабушки с дедушкой.
Я бы смогла — ради него, ради Милки. Я бы смогла проглотить свою боль и обиду…
— Почему ты сидишь на полу? — Костя подходит ближе, но остается стоять. — Решила играть новую роль — королева драмы?
Я медленно встаю, потому что валяться у него в ногах не собираюсь.
Так же медленно поднимаю глаза и смотрю на мужа. Как там в стихотворении? «Любимый был, а теперь чужак».
— Твоя мать в очередной раз вывалила на меня…
Он не дает мне договорить, выставляет вперед руку:
— Даже слушать ничего не хочу! Ты чуть до инфаркта ее не довела! Она там пластом лежит!
Муж разъярен.
— Она сказала, что Милка не твоя дочь, — я тоже закипаю. — Что отправляла тебя на анализ ДНК! Как прикажешь мне к этому относиться?
Костя шумно выдыхает и тянет с шеи галстук, скидывает его на кровать.
— Ну, знаешь, Саша, я уже тоже сомневаюсь в том, что Мила действительно моя дочь.
— Ты больной, Кость? — Милка его.
Естественно, его дочь. Просто она «с изъяном», а этого мой ненаглядный муж и его семья так и не могут принять...
Глава 9
Саша
Минут двадцать Костя пытался доказать мне, что я валенок.
Вернее, что Милка не его дочь. Доводы были как под копирку с Идой Адамовной: и внешность не та, и поведение не то. Прицепились даже к тому, что говорит не те вещи, что должна.
Видимо, в их понимании Мила должна цитировать Ницше в свои четыре.
Не преминули пройтись и по ее ручке.
Так бывают, что детки рождаются неидеальными. Кто-то болеет невидимыми болезнями, которые можно распознать, когда ребенок уже взрослый, а мы о том, что у нас будет особенная девочка, узнали, еще когда Милка была у меня в животе.
Костя эту неидеальность принял тяжело. Ринулся по врачам — узнавать, можно ли сделать аборт и почистить меня.
Я же слепо смотрела в одну точку и не понимала, что за муха его укусила.
Нет указательного пальца.
Все остальные органы развиты отлично, ребенок сильный, здоровый.
Да и хрен бы с ним, с этим пальцем! Мне вообще было плевать.
В итоге Костя добился консилиума, участники которого шокированно переглядывался между собой. Я же вообще ушла из больницы, не дожидаясь результатов. Плевать мне было на них. Это мой ребенок, и я не дам к нему прикоснуться. Рожу! И вырастет у меня счастливая девочка.
Надо отдать должное врачам, которым пихали деньги по карманам, чтобы приняли верное решение, — они не поддались. Видимо, совесть все-таки взыграла. Вердикт был вынесен: рожать.
