В это мгновение я обратил внимание на её руки — привычные к труду, но тонкие в кости, изящные. Кисти были загорелыми, а вся остальная кожа выше — бледной, как бывает у людей, вечно рядящихся в глухие одежды. Выглядело, словно она тёмные перчатки надела.
«Нет, так не пойдёт», — сказал я сам себе. Да и слишком светлокожих девушек я не люблю. Я посмотрел на неё сквозь прищур, и травница сделалась равномерно золотисто-загорелой. Вместе с зелёным цветом глаз выглядит отлично и к волосам подходит. Ну, это конечно, на мой вкус. А остальное совершенно неважно.
Эмми, кажется, ничего не заметила. Она подняла свою кружку и спросила:
— За чудесное избавление?
Я поднял свою кружку:
— Изволь.
— И за знакомство? — смелея, предложила она. — Как вас зовут, можно узнать?
— Нитон. И, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты», иначе у меня постоянное чувство, — я усмехнулся, — что кто-то ещё стоит за моей спиной.
Она улыбнулась:
— Это же просто форма вежливости.
— Никогда о таком не слышал.
— Ну… Тогда будем знакомы, Нитон. И спасибо… тебе. Огромное спасибо…
— Вот на этом и остановимся, — я протянул вперёд кружку, слегка чокаясь. Терпеть не могу, когда кто-то разливается в долгих благодарностях. — За знакомство!
Вскоре Руди осоловел от сытости и начал клевать носом. Возможно, и капля вина сыграла, добавив своего снотворного действия.
— Я могу уложить его на печке? — спросила Эмми.
— Конечно. По-моему, там лежит пара запасных одеял и овчинное покрывало.
— Пошли! — она прихватила брата за плечо и повела укладывать. — Всё смешалось, день и ночь… А что делать? — рассуждала она сама с собой. — Надо поспать, сон снимает стресс…
Что за наваждение называлось таким странным словом, я не знал. Мало ли что эти деревенские травники придумают. Мне интересно было другое — своего наряда из мешковины Эмми нисколько не стеснялась, словно торчащие из-под платья ноги — в порядке вещей. Весьма симпатичные ноги, кстати…
Я с удивлением поймал себя на мыслях, которые не посещали меня лет, наверное, уже… двадцать? Двадцать пять? Кажется, так. Совсем чешуя потускнела, эх-хе-хе… А ножки хороши… Очень…
Эмми тем временем укрыла брата одеялом и неожиданно живо обернулась. Поймала мой взгляд. Прикусила губу…
И когда я ушёл в хозяйскую спальню и завалился в постель, размышляя: а надо ли оно мне вообще — спать? — дверь тихо скрипнула.
— Что?
Она не ответила. То полу прошлёпали лёгкие шаги, мешковина полетела в сторону, и гибкое, жаркое тело скользнуло под одеяло.
— Прости меня, Нитон. Это, наверное, очень грубо, но сегодня меня чуть не сожгли. Я очень хочу почувствовать себя живой.
Она оперлась на локоток, слегка наклонившись ко мне, так что набухшие, возбуждённые соски прикоснулись к моей коже. Провела кончиками пальцев по моей груди, от чего по всему моему телу пробежала лёгкая дрожь. К моему глубочайшему изумлению, мой организм тоже почувствовал себя поразительно живым! Я бы даже сказал — весьма! И возможно даже несколько чрезмерно, судя по остроте реакций.
Но она удивила меня ещё раз, горячо прошептав:
— Нет-нет, мы не будем так торопиться… — и поцеловала так чувственно, что мир вокруг вспыхнул миллионами искр и перестал быть.
* * *
Пару часов спустя.
Казалось бы, чем может удивить молодая необученная деревенская девушка такое существо как я?
А она смогла. И очень сильно. Очень.
Потому что при всей своей страстности и, несомненно, опытности оказалась… девственницей.
Теперь она спала на моём плече, а я размышлял — что это такое вообще было? Поразительный и врождённый талант к любовным утехам? Никогда о таком не слышал…
Сон ко мне совсем не шёл. Напротив, я чувствовал бурлящую внутри энергию, а в таком состоянии я могу и пару-тройку недель не спать. Осторожно выбравшись из постели, я направился на двор. Я ведь хотел восстановить ограду? Самое время!
Посвятив этому полезному занятию некоторое время, я остался вполне удовлетворён видом частокола. А вернувшись в дом увидел, что Эмми уже встала и, по-видимому, заглянула в какой-то из стоящих в спальне шкафов. Потому что вместо мешковины она нарядилась в одну из моих давнишней моды рубашек и короткие брюки. Ей они, впрочем, доходили почти до щиколоток.
— Смело! — усмехнулся я, увидев её в этом наряде. — Жаль, что здесь не хранилось ничего женского. Я как-то не подумал о такой необходимости.
— А! — легкомысленно махнула рукой она, шинкуя в большую миску какие-то овощи. — Мне и так нормально. У этих штанишек такая удобная утягивающаяся верёвочка, не слетают. — Нож вдруг перестал стучать по доске и замер в воздухе: — Или меня за брюки опять на костёр потащат?
— Не думаю, что прямо на костёр. Но будут смотреть весьма осуждающе и могут пожаловаться бургомистру на неблагопристойный вид.
— Яс-сно, — довольно едко протянула она. — Нарушение общественного порядка.
— Вроде того.
— Блин, надо где-то ткань взять…
— Почему «блин»?
— А почему нет?
— Никогда такого не слышал.
Кажется, я сегодня уже говорил что-то подобное? Но Эмми не дала мне додумать, живо поинтересовавшись:
— А как говорят, когда досадуют?
— Ну… — я потёр подбородок, — приходилось как-то слышать про горелые коврижки…
— О! Это тоже прик… э-э-э… подойдёт! Горелые коврижки, — словно примериваясь ко вкусу слов, произнесла она.
— Что касается тканей, не уверен, что они тут есть. Впрочем, я и в кастрюлях не был уверен, а они нашлись.
— Н-да… — она цепко оглядела комнату. — Не, ну на крайний случай, я и из занавески могу что-нибудь изобразить. Или из скатерти… Только иголку с нитками надо.
Наблюдать за ней было забавно.
— Прежде чем ты начнёшь кромсать занавески, всё же заглянем в шкафы. Что готовишь?
— Наверное… Назовём это «рагу». Я посмотрела в кладовке овощи… Хотелось бы немного обжарить, но я не очень умею управляться с этой большой печью, — она неловко пожала плечом. Грудь под батистовой рубашкой колыхнулась, направив мои мысли по совершенно иному руслу.
Пожалуй, я бы не отказался повторить наши утренние упражнения прямо сейчас…
— … Нитон, ау! — Эмми помахала передо мной рукой.
— Что такое?
— Я говорю, научишь меня пользоваться печью?
— Конечно! Какие могут быть сомненья!
— Дрова, наверное, надо?
— Дрова потом. Руди проснётся, натаскает из поленницы. А пока ставь сюда, — я положил на стол руку ладонью вверх.
— Что — прямо на руку? — Эмми недоверчиво на меня покосилась.
— Ставь-ставь. Скажешь, достаточно или ещё прибавить.
Она водрузила мне на руку сковороду, бормоча:
— Д-да-а-а, я как-то и забыла, что ты у нас… очень необычный мужчина… Так, ещё пожарче можно? Чуть-чуть.
— Легко.
— Просто… просто за-ме-ча-а-ательно… Та-а-ак, помешаем…
Она двигалась у стола, добавляя то и это, помешивая, подсаливая и подсыпая нарубленные овощи, которые почему-то не вошли в первую партию.
— Ну вот! Теперь чесночок… И через пять минут будет готово! Добавим зелень, и можно есть.
— Пахнет вкусно.
— Ещё бы!
Эмми расставила на столе тарелки, покосилась на печку:
— Может, разбудить его?
— Да пусть спит. Умаялся мальчишка.
— Д-да уж, — с сомнением протянула она, — такие переживания…
На самом деле я специально покрепче усыпил его. Жар, давно было утихший, требовал выхода наружу, и я хотел…
— Признайся, ты ведь хочешь ещё? — спросила она и прикусила губу, улыбаясь.
Я усмехнулся:
— Признаю́сь.
Она поднялась и протянула мне руку:
— Тогда пойдём сейчас, пока Руди спит, а я не наелась, как Тузик!
Удивительная непосредственность! Никогда не встречал я подобных женщин. Быть может, мне не везло?
Мы удалились в спальню и занимались любовью снова — горячо и страстно. Она кричала, и мне казалось, что эфир бурлит огнём и выбрасывает мириады сияющих искр…
