Нитон

Харчевня была так себе. То, что обычно называют «захудалая». Под стать окружающему её захудалому серому городишку, прилепившемуся к не менее захудалому облезшему замку. Почему именно сюда привело меня смутное томление, всегда предваряющее несбалансированные выплески силы? Что именно я должен был здесь сделать?

Я раздражённо оттолкнул деревянную тарелку с нетронутой похлёбкой. Похлёбка оказалась дрянной, как и вся эта жральня, и воняла кислятиной. Отравить меня у них, конечно, не получится, но и хлебать помои я не нанимался.

В спину словно слегка толкнуло. Я поморщился:

— Что, уже́?

— Прошу прощенья, я не расслышал?.. — осклабился трактирщик, размазывающий грязь по стойке засаленной тряпкой.

— Нет, ничего.

— Извиняюсь, извиняюсь, показалось, — суетливо залебезил тот. — Может, ещё пива?

Зачем бы мне ещё, коли я прежнее пить не смог? Полагаю, столь привередливые гости как я нечасто посещают сию халупу. Никак, хозяин боится, что я обратно уплаченный за еду медяк затребую.

— Уймись, ничего не надо.

Трактирщик выглянул в мутное, засиженное мухами окно, заторопился:

— Господин, коли твоя милость покуда ничего не желает, так я на пять минуточек выскочу. Всё ж таки не каждый день у нас ведьму жгут. Такое событие!

Меня снова толкнуло в спину, ещё чувствительнее, чем прежде. Не понял…

— Без шуток — из-за деревенской ведьмы?..

Моему вопросу, прозвучавшему в опустевшем зале, уже никто не удивился. А ведь действительно — все поглазеть пошли.

Что ж, и я взгляну.

...

Я остановился за спинами хозяина сего жалкого заведения и его постояльцев под навесом трактира, удачно выходящего на главную городскую площадь. Площадь, честно скажем, выглядела убого — немного мокрого камня, чуть побольше мокрого дерева и очень много жирной, первосортной грязи. Судя по всему, с последней войны тут вообще ничего не менялось. Серость и грязь. Серые стены. Серые одежды. Серые лица — из тех, что удавалось разглядеть. Прямо передо мной стояла рыхлая толпа человек в сто, ряды серых спин. Иногда мелькали плащи поприличнее — из грубой коричневой кожи, от воды казавшиеся почти чёрными и резко пахнущие кислым. Среди прочих запахов выделялись вонь пригоревшей на плите тряпки (с трактирной кухни), смолистый запах лесопильни и приторно-сладкий шлейф духов, неприлично дорогих для такого места.

Приятность пейзажа завершал дождь, серьёзно вознамерившийся перерасти в ливень. Дождь меня, впрочем, волновал мало.

Похоже, на небольшой площади собралось всё ходячее население городишка. На высокой трибуне (верно, срубленной только вчера — от неё и пахло свежим деревом) расселась знать — под навесом, оберегающим приличных людей от капризов погоды, конечно же. Нет, ты глянь-ка! Даже епископ! В такой дыре… Подозреваю, что ради него и разыгрывалось всё представление.

Редкое, надо признать, по нынешним временам. Это лет с полсотни назад активно жгли, у меня тогда аж мигрень образовалась — постоянно это раздражение со всех сторон. И что с ними делать, спрашивается? Путаницы добавляло то, что развлекались в той каше и верхние, и нижние. Одним — заигрывание с тёмными силами, другим — борьба с ними. А головная боль, соответственно — мне. Потом как-то прошла мода. Кажись, мужики опомнились, что красивых баб вокруг всё меньше. Ведьм начали публично пороть, принуждать к очистительному покаянию и неснимаемым освящённым браслетам, после чего выдавали замуж. А замужем, да в браслетках, особо не поколдуешь. Ведьмы, в большинстве своём, были не особо и против. Костры потихоньку сошли на нет.

Но не в этом случае.

Трактирщик не соврал. Прямо сейчас, и прямо вот здесь, народ собирался придать очищению посредством огня местную ведьму.

К делу господа́подошли со всей ответственностью: впечатляющий помост, в центре его — массивный столб, обложенный вязанками дров, которые прямо сейчас усердная стража поливала маслом (хрен бы они иначе под таким дождём загорелись). К столбу была прикована девчонка лет семнадцати. Именно прикована, причём такими цепями, что я аж оторопел слегка — из дюймового прута, и каждое звено с добрую ладонь! Ряжена девица была в мешок, в котором пропороли три дыры — чтоб голова да руки пролезли. Родное платье, надо полагать, на допросах превратилось в лохмотья. Не жалели девку-то. Вон какие ожоги на руках. Да и на шее безобразная корка запеклась. Непонятно, как вообще стоит. Больше висит в этих цепях. Взгляд на потемневшем, осунувшемся лице помутнел и остановился. От присущей ей зелёной целительской ауры, когда-то несомненно большой и яркой, остались жалкие и бледные клочки. Травницей, поди, была. Мда…

На краю помоста тянул шею монашек, гнусаво читая длиннющий список обвинений с как будто бы бесконечного пергаментного свитка. Мокрая ряса облепила его хилое тельце, и это отчего-то вызывало у меня досаду.

Шелестел дождь, уныло поливая терпеливую толпу. Народ молча ждал зрелища. Как же, не каждый день у вас на глазах живьём сгорает человек! Ради этого и помокнуть можно. Изредка кто-нибудь особо нетерпеливый вздыхал или бормотал, что, мол, скорей бы уж — на него тут же шикали, опасаясь, что сейчас из-за недовольных стражники всех скопом погонят взашей — и никакого тебе ведьминого сожжения не посмотришь, зря стояли!

Однако был ещё один звук, достигающий моих ушей. Шёпот ребёнка. Да, вон он. Лет восемь… ну девять, если сильно недоедал — десять. Стоит у самого помоста, чуть в стороне от остальных. Глаза зажмурены, лицо запрокинуто в небо: «…Ясное Солнышко, помоги! Солнышко, разве ты не видишь — она же ни в чём не виновата! Свет Пресветлый, ну сделай же что-нибудь…»

Ах, вот оно что! Искренняя молитва чистой души.

В тонком плане мальчик светился ослепительно-белым.

Я вздохнул и посмотрел в небо.

И вот это всё, по-вашему — действие, способное привести к критическому дисбалансу энергий? Серьёзно?

Ответом мне было ослепительно-голубое пятно чистой лазури, раскрывшееся в куполе туч, несмотря на непрекращающийся дождь. Да ещё как будто похлопывание по плечу.

Ответ получен.

Впрочем, девчонку было жаль, а судьи вызывали у меня изрядную долю раздражения. Особенно вон те, обладающие дарами — пусть и небольшими, но достаточными для того, чтобы понять, что травница не лжёт.

Ярче всего светился епископ — охристо-лимонным. Манипулятор и интриган, все свои усилия положивший на карьеру.

Тускло отблёскивал местный барон, похожий на хмурого зубра — серо-стальной, поставивший всё на грубую физическую силу.

А вот кто не вызывал никакого желания разглядывать её хоть сколько-то долго — это его жёнушка, от которой, кстати, как раз и несло приторно-душной сладостью. Аура её показалась мне столь же тошнотной, как её духи — кричаще-розовая похоть и маслянисто-жёлтая, примитивная хитрость. В совокупности напоминало нарыв, смотреть мерзко. Не исключаю, что травница лечила барона и в процессе (уж нечаянно или намеренно — не буду гадать) вызвала у него определённого рода желания. Это по понятным причинам не понравилось супруге, гуляющей от барона во все стороны (тут к бабке не ходи), но и его из кулачка выпускать не желающей. Баронесса вполне могла написать жалобу епископу — а тот и обрадовался возможности провести показательное мероприятие (а, быть может, и возродить славные традиции полувековой давности).

Бургомистр городишка, как и читающий монашек, тоже имели слабое свечение невыразительного коричневого цвета. Старательные исполнители. Очень старательные. Настолько, что всякое собственное мышление давно усохло и отвалилось. Но увидеть ложь они тоже могли! Если б захотели…

По краям помоста сидело ещё несколько местных дворян, вовсе не одарённых. Да и не посмели бы они сказать слово против своего сюзерена.

Вот вам и справедливый суд.

Что же касается того, что призывать меня в такой ситуации — всё равно, что стрелять из пушки по воробьям — до того мирозданию не было никакого дела. Я был рядом. И я мог решить проблему.