Он продолжал вышагивать туда-сюда по мягкому ковру. Его массивное тело двигалось удивительно грациозно. Эта грация проявлялась, даже когда он совал руку в карман или жестикулировал сигаретой. В его облике преобладала не грубая сила, а уверенность в себе, основанная на несколько ироническом мироощущении. Несмотря на всю серьезность О’Брайена, в нем не было прямолинейности фанатика. Об убийстве, самоубийстве, венерических болезнях, ампутированных конечностях и измененных лицах он говорил слегка насмешливо. «Это неизбежно, — слышалось в его голосе. — Да, вот что нам приходится делать, никаких отговорок. Но когда заживем по-новому, займемся другими, более достойными делами». Уинстон послал О’Брайену волну восхищения, почти благоговения. О призрачной фигуре Гольдштейна он на время забыл. При взгляде на мощные плечи О’Брайена, его честное лицо, такое некрасивое, но одухотворенное, не верилось, что над таким человеком можно взять верх. Нет такой хитрости, которую он не сможет разгадать, такой опасности, которую он не в силах предвидеть. Уинстону показалось, что даже Джулия под впечатлением. Ее сигарета погасла, она ловила каждое слово. О’Брайен продолжал:
— До вас наверняка доходили слухи, что есть такое Братство. И, конечно, у вас сложилось о нем собственное представление. Вы вообразили себе целый подпольный мир с заговорщиками, тайные встречи в подвалах, послания, нацарапанные на стенах, обмен паролями или условными знаками при встрече. Ничего подобного нет. У членов Братства нет возможности узнать друг друга, и каждому лично знакомы, может быть, лишь несколько человек. Сам Гольдштейн, попади он в руки Думнадзора, не смог бы выдать полный список организации да и вообще рассказать то, что могло бы вывести на полный список. Такого списка не существует. Братство нельзя истребить, потому что оно не есть организация в обычном смысле слова. Ничто не сплачивает его, кроме идеи, а идею невозможно уничтожить. У вас не будет никакой поддержки — только идея. Не будет ни чувства локтя, ни моральной поддержки. Когда в конце концов вас поймают, не ждите помощи. Мы никогда не помогаем членам Братства. Самое большее — можем иногда передать в камеру лезвие, если совершенно необходимо чье-то молчание. Вам придется привыкнуть жить без результатов и без надежды. Поработаете какое-то время, попадетесь, сознаетесь, умрете. Вот и все ваши результаты, других не увидите. Никакие ощутимые перемены при нашей жизни невозможны. Мы мертвецы. Наша истинная жизнь — лишь в будущем. Попадем туда и мы — горстками пепла, осколками костей. Далекое ли это будущее, нам знать не дано. Может, оно придет через тысячу лет. А сейчас мы просто понемногу расширяем пространство здравомыслия. Нам нельзя действовать коллективно. Мы можем лишь передавать наше знание — от человека к человеку, от поколения к поколению. Когда нам противостоит Думнадзор, другого пути нет.
Он остановился и в третий раз посмотрел на часы.
— Тебе уже почти пора, товарищ, — сказал он Джулии. — А, нет, погодите-ка — графин еще наполовину полон.
Он наполнил бокалы и поднял свой, держа за ножку.
— За что теперь выпьем? — спросил он все с той же легкой иронией. — За то, чтоб Думнадзор сбился со следа? За смерть Старшего Брата? За человечество? За будущее?
— За прошлое, — сказал Уинстон.
— Да, прошлое важнее, — серьезно кивнул О’Брайен.
Они выпили до дна, и Джулия тут же собралась уходить. О’Брайен потянулся к шкафу с папками для бумаг, достал небольшую коробочку и выдал ей плоскую белую таблетку, приказав положить на язык. Важно, сказал он, чтобы никто не учуял запах вина: операторы лифтов очень наблюдательны. Как только за Джулией закрылась дверь, О’Брайен, казалось, забыл о ее существовании. Он еще раз прошелся по комнате, остановился.
— Утрясем детали, — сказал он. — Предполагаю, что у вас есть какое-то тайное место для встреч, так?
Уинстон объяснил про комнату над лавкой мистера Чаррингтона.
— Пока этого хватит. Потом придумаем вам что-то другое. Убежища важно менять почаще. А пока пошлю вам как можно скорее книгу. — Даже О’Брайен, заметил Уинстон, произносит это слово с особым нажимом. — Книгу Гольдштейна, как ты понимаешь. Мне нужно несколько дней, чтобы ее раздобыть. Как ты, наверное, догадываешься, на свете не так-то много экземпляров. Думнадзор их разыскивает и уничтожает почти так же быстро, как мы печатаем новые. Все без толку. Книгу невозможно уничтожить. Даже если исчезнет последний экземпляр, мы сможем воспроизвести ее почти дословно. Ты на работу ходишь с портфелем?
— Как правило, да.
— Как он выглядит?
— Черный, сильно потертый. С двумя ручками.
— Черный, две ручки, сильно потертый — отлично. В скором времени, точно не могу сказать когда, ты получишь сообщение по работе — в нем будет слово с опечаткой. Тебе придется попросить, чтобы сообщение прислали заново. На следующий день пойдешь на работу без портфеля. К тебе подойдет на улице человек, прикоснется к твоему плечу и скажет: «По-моему, вы уронили портфель». В портфеле, который он тебе даст, будет экземпляр книги Гольдштейна. Вернешь через четырнадцать дней.
Наступило недолгое молчание.
— Через пару минут тебе пора, — сказал О’Брайен. — Встретимся — если встретимся...
Уинстон поднял на него глаза.
— Там, где нет тьмы? — сказал он нерешительно.
О’Брайен кивнул, не выказывая удивления.
— Там, где нет тьмы, — повторил он, словно этот образ был ему понятен. — А пока — не хочешь ничего мне сказать, прежде чем уйти? Сообщить? Спросить?
Уинстон задумался. Вопросов вроде бы не осталось. Еще меньше хотелось произносить пафосные общие фразы. Совершенно вне всякой связи с О’Брайеном и Братством в голове у него сложилась мозаика, собранная из темной спальни, в которой провела свои последние дни мать, комнатки над лавкой мистера Чаррингтона, стеклянного пресс-папье и офорта в раме из розового дерева. И он ни с того ни с сего спросил:
— Вы когда-нибудь слышали старую детскую песенку — «Апельсин да лимон, у Климента слышен звон»?
О’Брайен снова кивнул. Со своей любезной серьезностью он закончил четверостишие:
— Апельсин да лимон, у Климента слышен звон,
Отвечает Мартин: ты мне должен фартинг.
Когда отдашь, когда? — звонят возле суда.
C первого мильярда, звонят у Леонарда[6].
— Вы знали последнюю строчку! — воскликнул Уинстон.
— Да, знал. А теперь, боюсь, тебе пора. Погоди, дам тебе тоже таблетку.
Уинстон поднялся, О’Брайен протянул руку и чуть не раздавил ему ладонь крепким пожатием. В дверях Уинстон оглянулся, но О’Брайен уже, кажется, начал о нем забывать. Он ждал, держа палец на кнопке выключателя. За его спиной Уинстон видел письменный стол с зеленой лампой, речеписом и проволочными лотками, полными бумаг. Через полминуты, подумал он, О’Брайен вернется к прерванной работе на благо Партии.
9.
От усталости Уинстон весь сделался кисельным — вот какое слово вдруг пришло ему в голову. Во всем теле он ощущал не только слабость, но и какую-то желеобразную полупрозрачность. Казалось, поднимешь руку — и увидишь сквозь нее свет. И кровь, и лимфу высосала, как многодневный запой, работа: Уинстон теперь лишь хрупкий остов из нервов, костей и кожи. Все чувства многократно обострились. Комбинезон натирал плечи, мостовая щекотала ступни, даже просто сжать и разжать кулак было тяжело — от усилия скрипели суставы. За последние пять дней он отработал больше девяноста часов, как и все в главке. Но все закончилось, и вот ему буквально нечем заняться — до завтрашнего утра никакой партийной работы! Можно провести шесть часов в убежище и еще девять — в собственной постели. Под ярким послеполуденным солнцем он брел по грязной улочке в сторону лавки мистера Чаррингтона, поглядывая одним глазом, не идет ли патруль, но пребывая в какой-то смутной уверенности, что сегодня никто его не тронет. Тяжелый портфель у него в руке с каждым шагом бился о колено, отчего по ноге пробегали мурашки. В портфеле — книга, которую он получил шесть дней назад и даже еще не открыл, даже одним глазком в нее не заглянул.
