А ведь всего два поколения назад это было бы для людей не главное, потому что они не пытались изменить ход истории. Ими управляла личная привязанность, которую они не подвергали сомнению. Были важны отношения между людьми, и совершенно беспомощный жест, объятия, слезы, слово, сказанное умирающему, — все это могло иметь самостоятельную ценность. А массы, подумалось Уинстону, такими и остались. Они верны не Партии, стране или идее, они верны друг другу. Впервые в жизни он не презирал массы и не думал о них лишь как о дремлющей силе, которая когда-нибудь воспрянет к жизни и возродит этот мир. Массы остались людьми, не зачерствели внутренне. Они сохранили простейшие эмоции, которые ему самому приходится осваивать заново, сознательным усилием. Думая об этом, Уинстон вспомнил — вроде бы и некстати, — как несколько недель назад увидел на мостовой оторванную руку и отбросил ее пинком в канаву, словно капустную кочерыжку.

— Массы — это люди, — сказал он вслух. — А мы нет.

— Почему? — спросила Джулия, снова проснувшись.

Некоторое время он думал над ответом.

— Тебе никогда не приходило в голову, — начал он, — что нам лучше всего было бы просто выйти отсюда, пока не поздно, и никогда больше не видеться?

— Да, милый, приходило, и не раз. Но я все равно так не сделаю.

— Пока что нам везло, — сказал он. — Но скоро все закончится. Ты молода. Ты выглядишь нормальной, чистой. Будешь держаться подальше от таких, как я, проживешь, может быть, еще лет пятьдесят.

— Нет. Я все обдумала. Куда ты, туда и я. И не будь таким нытиком. Выживать я неплохо умею.

— Мы пробудем вместе, может, еще полгода, год — сколько, не знаю. Но в конце концов нас точно разлучат. Ты понимаешь, что это будет за одиночество? Когда нас рано или поздно поймают, мы не сможем сделать друг для друга ничего — в буквальном смысле. Если я сознаюсь, тебя расстреляют, если не стану сознаваться, расстреляют все равно. Что бы я ни сказал, о чем бы ни промолчал — это не отсрочит твою смерть и на пять минут. Я не буду даже знать, жива ли ты, а ты — жив ли я. Мы вообще ничего не сможем. Важно только одно — не предавать друг друга, хотя и это вообще ничего не изменит.

— Сознаваться мы будем точно, если ты об этом, — сказала она. — Все всегда сознаются. Тут ничего не поделаешь. Пытки есть пытки.

— Я не об этом. Сознаться — не значит предать. Что ты говоришь или делаешь, не имеет значения — значимы только чувства. Если меня заставят разлюбить тебя — вот это будет настоящее предательство.

Она задумалась.

— Это у них не выйдет, — сказала она наконец. — Это единственное, чего они не могут. Сказать заставят все что угодно, абсолютно все. Но поверить в это не заставят. Они же не могут забраться тебе в голову.

— Не могут, — согласился он, чуть повеселев. — Это точно, не могут. В голову не заберутся. Если чувствуешь, что есть смысл оставаться человеком, даже если это бесполезно, ты уже их победил.

Уинстон подумал о вечно навостренном ухе телевида. За всеми шпионят и ночью, и днем, но, сохраняя присутствие духа, можно перехитрить соглядатаев. При всей хитрости они так и не научились читать мысли. Хотя, может, это и не совсем так, когда ты уже у них в руках; никто точно не знает, что происходит в Главлюбе, но можно догадаться: пытки, наркотики, тончайшие приборы, фиксирующие твои реакции. Наверняка там ломают — не дают спать, держат в одиночке, постоянно допрашивают. Факты точно скрыть не удастся. Их могут установить путем расследования или выбить под пыткой. Но если цель не в том, чтобы выжить, а в том, чтобы остаться человеком, какое это, в конце концов, имеет значение? Чувства изменить никто не в силах — даже ты сам, даже если захочешь. Можно выяснить в мельчайших деталях, что ты делал, говорил или думал. Но даже для тебя самого тайна, что творится у тебя в сердце. Оно — всегда твоя крепость.

8.

Решились, наконец решились!

Продолговатая комната освещена мягким светом. Телевид лишь приглушенно бормочет. Роскошный темно-синий ковер — словно бархат под ногами. В дальнем конце комнаты, за столом, О’Брайен. Перед ним лампа с зеленым абажуром и горы бумаг по обе руки. Когда денщик ввел в комнату Джулию и Уинстона, О’Брайен даже не поднял глаз.

Сердце Уинстона билось так сильно, что он сомневался, сможет ли говорить. Решились, решились наконец — только одно и крутилось в голове. Какое безрассудство — прийти сюда, и уж совсем глупо — явиться вместе, хотя, конечно, пришли они разными дорогами и встретились только у О’Брайена на пороге. Но и при других обстоятельствах даже для того, чтобы всего лишь зайти в такой дом, пришлось бы набраться храбрости. Мало кому доводилось увидеть изнутри жилище члена Внутренней партии, да и просто проникнуть в квартал, где они живут. Сама атмосфера огромного дома, его богатство и простор, непривычные запахи хорошей еды и хорошего табака, снующие вверх-вниз тихие и невероятно быстрые лифты, спешащая по хозяйским делам обслуга в белых пиджаках — все это внушало трепет. Хотя у Уинстона и имелся хороший предлог для визита, его преследовало жуткое предчувствие: вот-вот из-за угла возникнет охранник в черной форме, потребует документы и прикажет убираться. Денщик О’Брайена, однако, впустил обоих без возражений. Скуластое лицо этого невысокого темноволосого человека совершенно ничего не выражало, как у китайца. Он провел их по коридору с кремовыми обоями, белыми деревянными панелями на стенах и мягким ковром на полу: все сияло чистотой. Это тоже вызывало благоговение. Уинстон не мог припомнить, видел ли вообще когда-нибудь коридор с незалапанными стенами.

О’Брайен держал в руках лист бумаги и, судя по всему, тщательно его изучал. Грубое лицо c резкой линией носа, склоненное над листом, выглядело свирепым и в то же время умным. Секунд двадцать он сидел неподвижно, потом подтянул к себе речепис и, чеканя слова, начитал сообщение на гибридном жаргоне главков:

Пункты один запятая пять запятая семь одобрить полно точка предложение в пункте шесть плюсплюснелепо на грани криводума отменить точка стройку остановить до плюсполной оценки стоимости эксплуатации техники точка отбой.

Он неторопливо поднялся и пошел им навстречу, бесшумно ступая по ковру. Теперь, без новоречи, официальность атмосферы несколько рассеялась, но лицо его казалось мрачнее обычного, будто он досадовал из-за их вторжения. Ужас, который испытывал Уинстон, смешался теперь с заурядным смущением. Возможно, он просто совершил дурацкую ошибку. Какие, в самом деле, у него доказательства, что О’Брайен — политический заговорщик? Никаких, кроме той самой искры в глазах и странной двусмысленной фразы. Кроме этого — только его собственные тайные фантазии, выросшие из сна. Он не мог даже притвориться, что пришел одолжить словарь, — тогда никак не объяснить присутствие Джулии.

Проходя мимо телевида, О’Брайен словно спохватился, подошел к стене и нажал на кнопку выключателя. Раздался щелчок. Голос из телевида замолк.

Джулия едва слышно вскрикнула, скорее даже пискнула от удивления. Уинстон, хоть и в панике, не смог сдержаться и потрясенно вымолвил:

— Вы можете его выключать!

— Да, можем выключать. Есть у нас такая привилегия.

Он остановился, нависая над ними своей высокой грузной фигурой. На его лице по-прежнему не удавалось ничего прочесть. Он ждал c довольно суровым видом, что Уинстон заговорит, но о чем? Даже сейчас это выглядело скорее так: О’Брайен просто занят и с досадой гадает, зачем ему помешали. Никто не прерывал молчания. С выключенным телевидом в комнате стало тихо, как в могиле. Секунды тянулись, бесконечные, словно колонны солдат на марше. Уинстон с трудом заставлял себя смотреть в глаза О’Брайену. Наконец зарождающаяся улыбка смягчила мрачное лицо. Характерным жестом О’Брайен поправил на носу очки.

— Ну что, мне сказать или ты скажешь?

— Я скажу, — тут же откликнулся Уинстон. — А точно он выключен?

— Да, все выключено. Мы одни.

— Мы пришли сюда, потому что…