— Плазма с близкой дистанции, — перечисляю ровно. — Плечо — прямой, по касательной от ключицы вниз, без костных. Бок — рикошет, удар под ребро, поверхностно. Кровопотеря средняя. Очищено, перевязано, фиксация стоит.

— При эвакуации гражданских вы шли впереди или замыкали? — уточняет.

— Впереди и на разворотах — замыкала, — говорю. — Лео — парень из нашей группы — держал второй ряд. Я распределила так: сильные по краям, слабые и ребёнок — центр. На каждом повороте проверка, на открытом участке — скорость.

Слова текут легко — это моя территория. Он слушает так, будто сопоставляет мой голос с картой в голове.

Илья впечатывает свою реплику почти без интонации:

— В рамках протокола обмена данными мы передадим записи со шлем-камер и внутренние логи. Ожидаем взаимной полноты.

— Обеспечим, — отвечает маршал, даже не глянув на своего офицера связи. Контроль у него абсолютный — как у человека, который привык, что слово — приказ.

Под столом его рука на мгновение разжимается — и снова сводится в кулак. Костяшки — фарфор под коричневой кожей. Я наблюдаю за этой непроизвольной честностью с странным облегчением: то, что бьёт в мои жилы, не только моё. Он держится так же отчаянно, как и я.

— Я отдавал в эфир приказ для гражданских, — он произносит чуть медленнее, чем до этого, как будто взвешивает. — «Гражданские, держитесь. Мы идём». Вы слышали?

Эхо этих слов проходит по мне, как наждаком — не больно, а до живого.

— Слышала, — говорю. И, прежде чем успеваю отвернуть фразу, добавляю спокойно: — Это сработало.

Он почти незаметно сглатывает. Я замечаю это только потому, что сейчас считываю его так, как читают индикаторы перед прыжком. Рядом адъютант фиксирует мои слова, Илья дышит слишком размеренно — держит себя, как и он. Комната слушает.

Пауза — две секунды, не больше. Он снова безупречен:

— Этого достаточно. Благодарю. Протокол соблюдён. Дальнейшие обмены — через офицеров связи. Мисс Руднева, — впервые в этой беседе слышу в его голосе оттенок не приказа, а выбора, — рекомендую пересмотреть перевязку у нашего хирурга по плазменным травмам. Компетенции — на уровне.

— У нас — тоже, — чуть жёстко вставляет Илья. Это — про территории.

На миг воздух в помещении меняет давление, как при сдвиге обшивки — два поля встречаются, проверяют друг друга на прочность. Я вклиниваюсь между ними голосом-ножом:

— Благодарю. Я приму лучшее из доступного. По согласованию капитанов.

Маршал кивает. Очень коротко — ровно столько, сколько нужно, чтобы не спорить и не уступать. Стул легко скользит назад — тихий звук резины по полу. Он поднимается. И на долю секунды его взгляд снова ловит мой. Там нет «ничего лишнего». Но резонанс — есть. Без разговора. Без обещаний.

Он разворачивается и уходит. За ним — двое в чёрном. Дверь закрывается.

И в тот же момент — физический щелчок. Будто кто-то взял и перерезал тонкую, до этого невидимую струну, натянутую от моего солнечного сплетения куда-то за стену. Нить оборвалась. Пустота заполняет грудную клетку неожиданной тяжестью. Меня качает.

Я держусь за край стола. Костяшки белеют — мои, не его. Воздух во рту — как после спринта. На секунду мне кажется, что я сейчас вывернуся из собственного тела, если не сяду глубже. Я зажмуриваюсь и считаю: вдох на четыре, выдох на восемь. Мир возвращается с задержкой.

— Что это было? — Илья шепчет, но его шёпот тяжёлый, как падение гайки на металлокаркас.

— Дебрифинг, — отзываюсь. Голос глухой, как через подушку. Делаю ещё глоток воды — холод пластика остужает зубы. — И… — открываю глаза, встречаю его взгляд прямо. — И это больше, чем впечатление. Я не знаю, что именно. Но это — есть.

Он смотрит на меня так, как смотрят на неисправность в реакторе: проверить, изолировать, починить. Его ладонь ложится мне на предплечье — коротко, как касание дефибриллятора.

— Пойдём в медблок, — наконец говорит. — А потом — говорим.

— Пойдём, — соглашаюсь. Фиксатор в плече снова напоминает о себе резкой ниткой боли. Хорошо. Боль — заземляет.

Мы выходим в коридор — белый свет, шёпот вентиляции, далёкий звон чьего-то инструмента об поручень. Я иду, ощущая, как пустота внутри постепенно перестаёт пугать и превращается в тихий фон. Нить оборвалась — но эхо осталось. И я вынуждена признать это вслух хотя бы себе: это не случайность. Это не игра усталого мозга. Это — связь, которую не придумать.

Мы возвращаемся из зала для совещаний молча. Коридор «Громова» — белые панели, мягкие тактильные метки на полу, запах стерильности и горячего металла. Шум корабля идёт низом по костям — ровный, как дыхание зверя. Илья идёт рядом, на полшага впереди, плечи жёсткие. Я знаю этот силуэт: так он идёт в бой и так — когда собирается спорить со всем миром.

В медблоке всё там же: серые шторки боксов, шепот фильтров, мягкий писк мониторов. На соседней койке кто‑то спит с открытым ртом, пластиковая трубка бликует в уголке губ. На моей подушке вмятинка от головы, как в чашке. Я садусь, аккуратно, чтобы не тянуть ремни фиксатора, и жду, пока Илья достанет из коробки под койкой мой мешок.

— Летим домой, — говорит он, не поднимая глаз. Слова падают на металлический пол, как болты. — Сейчас. Врач даст допуск на транспортировку, мы выйдем из сектора в ближайшем окне и к утру будем на базе. Отдохнёшь, пройдёшь реабилитацию. Дальше — разговор с отцом. Мы всё поправим.

«Мы всё поправим» — ложь из лучших побуждений. В этих словах — его страх, его вина и детское, бессильное желание вернуть вещи на места, когда мир распалось на острые куски.

— Ты меня в вакуумном мешке повезёшь? — спрашиваю спокойно. — Или сразу в стазис? Илья, я хожу. Говорю. Дышу сама. Прекрати.

Он поднимает взгляд. Глаза красноваты по краям — недосып, злость, кофе из автомата.

— Мне плевать, как ты ходишь и говоришь, — огрызается, и тут же стирает когтистость ладонью по лицу. — Прости. Мне не плевать. Мне страшно. Ты… — он запинается и не заканчивает. Голос тонет в шорохе фильтров.

— Я знаю, — отвечаю честно. — Мне тоже было страшно. Но это не причина принимать тупые решения в момент.

— Это не «в момент», Алина, — он дышит глубже, возвращая себе командирский тон. — Это — протокол. После травмы, после такого — домой. К своим. К людям, которые… — он снова глотает окончание. — Я не подпишу твой отпуск на «раскультуривание» у раийцев. Я видел, как он на тебя смотрит.

— Как? — спрашиваю, больше чтобы выиграть секунду.

— Как на проблему, которую надо решить, — хрипло. — Или как на задачу, которую надо взять в работу. Неважно. Он — не наш. Он — другой. И у них… другие законы. Я не отдам тебя в чужие руки, чтобы потом… — он умолкает, уткнувся взглядом в мой бинт.

Я хмыкаю. «Не отдам». Как будто я — вещь, которую можно «отдать».

Мой комм коротко вибрирует. На дисплее всплывает «Полк. Руднев». Илья почти вырывает устройство из моих пальцев — соединяет на защищённый канал, ставит на переносной проектор. В воздухе над столиком, где обычно лежат инструменты для капельницы, вспыхивает голограмма: отец в форменной рубашке без кителя. Серые виски, чёткая складка на лбу. Лицо, по которому можно сверять уровень дисциплины в части.

— Докладывайте, — говорит без предисловий. Голос ровный, как при построении.

Илья кратко, сухо, как по уставу: захват лайнера, совместная операция, эвакуация, мои ранения, дебрифинг с маршалом Раии. Я сижу прямо и молчу, держу взгляд отца. Он слушает, не перебивая. В конце кивает, будто ставит внутреннюю точку.

— Алина? — обращается ко мне. Ни «доченька», ни «как ты». Просто имя, в котором — и забота, и требование.

— Здесь, — говорю. Голос чуть хрипит, я делаю глоток воды и не отвожу взгляда. — Жива. Работоспособна. Ситуацию понимаю.

— Капитан Руднев предлагает немедленно вывести тебя из сектора. Домой, — отец слегка отклоняется назад, складывая руки в замок. — Моё мнение ты знаешь: собственная база, свой медцентр, свой режим. Но это — мнение. Решение — не моё.