Меня на секунду перекашивает — не от боли. Имя даёт вес тому месту в моей памяти, которое я старалась держать пустым. Я киваю.

— Я поговорю тоже, — говорю. — Но позже.

Медик крепит фиксатор. Плечо словно взяли в жёсткую ладонь и перестали трясти. Его ладони пахнут мылом и металлом. Он проверяет застёжки, вешает на меня тонкий тёмный плащ — что-то вроде одеяла-куртки, чтобы я не выглядела как кусок мяса в бинтах.

— Встаём, — Илья подаёт руку. Я делаю вид, что не замечаю, и ухожу из-под его опоры, упираясь в матрац. Выдыхать не забыть. Под ногами — прохладный линолеум. Гравитация в норме, но пол качает, как после долгого лежания.

— Дойдёшь? — он спрашивает, как командир у командира.

— Дойду, — отвечаю, как равная.

Мы идём. Медблок «Громова» — коридор в белых панелях, серые двери с зелёными полосами доступа, мягкие тактильные метки на полу под носками ботинок. Тихие робо-санитары полируют воздух светом. На посту — дежурная в форме с аккуратно заколотыми волосами. Она кивает Илье, на меня смотрит исподлобья: невыспанный интерес и уважение к выжившим — странная смесь, но я привыкла.

В коридоре корабля жизнь идёт. Два рядовых гасят разговор при виде капитана. Кто-то толкает сервисную тележку — запах горячего металла и пластика. Пульс корабля — низкое басовое урчание — проходит по костям. Я ловлю себя на привычном считывании: камеры на углах, аварийные ниши, расстояние до ближайшего люка. Инстинкты — мой лучший экзоскелет.

— Илья, — говорю, когда мы сворачиваем к лифту. — Не пытайся решить за меня. Ни сейчас, ни потом.

— Я не… — он глотает слово и стирает складки со лба. — Я пытался. Отец на связи. Скажет что-то умное.

— Надеюсь, — я усмехаюсь. — Его «что-то умное» обычно звучит как «делай, что должна».

— Потому ты моя сестра, — бурчит. Лифт открывается беззвучно. Металлическое нутро, зеркальные панели. Мой бледный профиль с повязкой и жёсткими глазами смотрит на меня из четырёх отражений. Милое зрелище.

— Готова? — он спрашивает, когда двери зала для совещаний оказываются перед нами. Белые, без ручек, только тонкая полоса индикатора.

— Всегда, — говорю. И чувствую, как внутри у меня шевелится не страх и не злость. Ожидание. Как перед прыжком из шлюза: земля далека, а ты всё ещё делаешь шаг.

Двери сдвигаются в стороны. Но это — уже следующая сцена.

Стерильный зал встретил меня тишиной, в которой слышно всё лишнее: как хрустит ткань плаща на локте, как щёлкнуло в плечевом фиксаторе, как в вентиляции пересыпался сухой воздух. Белый свет — ровный, без тени, как линейка. Матовый стол из стеклокомпозита — холодный на ощупь, если провести пальцами по краю. Стулья без намёка на расслабленную позу — сидеть можно только прямо.

Я выбрала место напротив входа, по центру длинной стороны стола. Осознанная позиция силы: видеть всех, не крутить голову, держать линию двери в прямой. Опираюсь ладонями о сиденье, аккуратно пододвигаю стул — плечо ноет, фиксатор тянет ремнями. Сделала вдох на четыре, выдох на шесть. Пульс стабилизировалcя до измеримого.

Илья сел справа, на полкорпуса позади, чтобы закрывать мне спину — привычный танец, от которого мне всегда становилось немного проще. На столе передо мной — тонкий одноразовый стакан с водой. Пальцы сами подтолкнули его на ладонь ближе: знать, где вода, — глупая, но работающая примета.

Дверь молчит. Таймер на стене отсекает длинными, ленивыми секундами. Я успеваю отметить всё, что можно превратить в ориентиры, — динамики в потолке, две камеры в углах, штрих-код на нижнем ребре стола. Сама себе шепчу: держим лицо, даём факты, ничего лишнего.

Дверь скользит в сторону бесшумно, как лезвие.

Он входит.

Не просто входит — меняется плотность воздуха. Как будто в комнате стало на один гравитационный центр больше, и мой внутренний гироскоп на долю секунды ловит баланс заново. Очень высокий. Широкоплечий. Чёрная форма, не глянцевая — будто сама впитывает свет; на высоком воротнике — золотые знаки различия, строгие штрихи. Лицо — словно высечено: скулы, прямой нос, рот, который редко знает улыбку. Шаги — мягкие, уверенные, как у человека, привыкшего к большой палубе.

Я поднимаю взгляд — и мир сужается до точки.

Удар. Не метафора. Реальный, телесный: гул в ушах, как при резком выходе из гиперпрыжка, когда на долю секунды организм «не совпадает» с кораблём. Жар под кожей разгорается полосой от горла к ключицам, по рукам до кончиков пальцев и вниз, к солнечному сплетению. Воздух густеет. Я рефлекторно прижимаю язык к нёбу, чтобы не сглотнуть слишком шумно. И в этом шуме крови — отчётливое чувство узнавания. Не мозгом. Глубже. Будто мои клетки — та самая древняя часть — уже знали этот вектор, этот голос, эту… частоту.

Он тоже замирает. На толщину вдоха. На шаг короче, чем надо. Плечи едва-едва, незаметно для непосвящённых, напрягаются. Затем всё снова становится идеальным: он занимает место напротив, чуть по диагонали, так, чтобы видеть и меня, и Илью. Двое его офицеров остаются у стены — тени в чёрном, один с планшетом.

— Маршал ибн Сарим, — Илья поднимается, голос встаёт на рельсы протокола. — Капитан Федерации Илья Руднев. Благодарю за содействие в операции.

— Капитан, — откликается он. Голос — тот самый. Чистый металл, в котором нет лишних обертонов, только резонанс. — Взаимодействие было взаимовыгодным. Прошу.

Мы садимся. Я поправляю ладонью край плаща, чтобы не трогать повязку. Под столом — прохлада металла. Через матовую кромку вижу его руки. Крупные, сухие, под кожей — жилы, как тонкие тросы. Кулаки сжаты. Костяшки белеют.

— Мисс Руднева, — он поворачивает ко мне взгляд. И на секунду меня снова обдаёт жаром — приходится сосредоточиться на словах, чтобы не утонуть в ощущении. — По предварительным данным, вы организовали оборону сектора и обеспечили выход группы гражданских к грузовому шлюзу номер три. Подтверждаете?

— Подтверждаю, — горло сухое, я делаю маленький глоток. Пальцы не дрожат. Хорошо. — Четырнадцать человек. Двое раненых средней тяжести. Один погиб в лестничном пролёте.

— Сколько было прямых столкновений с вооружённым противником? — режет лишнее лезвием.

— Три, — отвечаю. — Пять нейтрализованных. Двоих сняли ваши люди — к нам на лестничной площадке подключилась группа в чёрной форме. Оружие у пиратов разномастное, в основном плазма. Броня — гражданские пластины, поверх — набранный хлам. Двигались тройками-четвёрками, с ручными резаками. Вскрывали переборки там, где было мягче, не по схемам.

На его лице — ни складки. Только внимание. Офицер с планшетом фиксирует, почти не моргая.

— Маршрут, — продолжает. — От вашей «Крепости» к шлюзу. Узкие места, вероятные точки засад.

Я выдыхаю и начинаю чертить словами: от лаунжа через второй технический коридор, правый поворот, слепой «карман» у аварийной ниши, лестничный пролёт С-4 вниз, длинный прямой участок, ведущий к грузовой галерее. На повороте перед С-4 видела отпечатки подошв на пыли — они там стояли недавно. Отмечаю это вслух. Не приукрашиваю — просто даю факты.

— Контроль противника за камерой? — коротко.

— Видела два переносных шарика-наблюдателя, питались от короткого импульса, запись — фрагментарная. Похоже, не доверяли. Ставили на шум и страх.

Он едва заметно кивает.

— Источники информации о планах противника? — вопрос в точку.

— Технический туннель под нами, магистральный кабель связи, — отвечаю, и на секунду вспоминаю холод металла под щекой, когда слушала корабль. — Сняла решётку, легла, приложила ухо. Через корпус слышно. Командир «Псов» кричал в общеканал, что начнёт выбрасывать заложников в космос по одному в час, если не найдут техника с биодоступом к двигателю. Судя по всему, полный контроль над системами они так и не получили.

Я ощущаю, как у Ильи напрягается плечо. Его пальцы сжимают подлокотник. Он молчит — правильно делает.

— Характер ваших ранений, — голос маршала не меняется. Взгляд — на долю секунды в сторону моего плеча, но без задержки, будто по регламенту.