На лестничном пролёте, ведущем на нижнюю палубу, мы столкнулись с ними. Три пирата выскочили из бокового коридора. Они не ожидали нас увидеть так же, как и мы их. На секунду все замерли.

— Гражданские! — рявкнул один из них и вскинул винтовку.

У меня не было времени думать. Я рванулась вперёд, выставляя перед собой свою импровизированную дубину, и с силой врезалась в ближайшего пирата. Удар пришёлся ему в грудь. Он не ожидал такой атаки от женщины в потрёпанной гражданской одежде. Он пошатнулся, а я, используя его как щит, нанесла удар основанием статуэтки второму пирату по руке, выбивая винтовку.

Третий успел выстрелить.

Я почувствовала два удара почти одновременно. Первый — обжигающий, разрывающий — в левое плечо. Рука мгновенно онемела, и статуэтка с лязгом выпала из ослабевших пальцев. Второй удар пришёлся в бок, под рёбра. Он был не таким болезненным, скорее как сильный толчок, от которого я повалилась на пол, задыхаясь.

Но моя атака дала моим людям секунду. Лео, который шёл сразу за мной, с криком ярости бросился на пирата, сбив его с ног. Остальные, ведомые первобытным страхом, бросились вниз по лестнице.

Я лежала на полу, пытаясь вдохнуть. Боль накатывала волнами, каждая сильнее предыдущей. Красный туман застилал глаза. Я видела, как двое оставшихся пиратов отшвырнули Лео и прицелились в убегающую толпу. Нет. Я не позволю.

Собрав последние силы, я перекатилась на бок, превозмогая адскую боль, и схватила выпавшую пиратскую винтовку. Она была тяжёлой, незнакомой. Я приподнялась на одном локте, прицелилась и нажала на спуск. Я не целилась в голову. Я целилась в самую большую мишень.

Сгусток плазмы ударил одного из пиратов в спину. Он взвыл и рухнул. Последний развернулся ко мне, его лицо под шлемом исказилось от ярости. Он навёл на меня ствол своей винтовки. Я знала, что не успею выстрелить снова. Это конец. Я закрыла глаза.

Но выстрела не последовало. Вместо этого я услышала короткий сухой треск, и когда я открыла глаза, пират стоял на коленях, а затем медленно завалился на бок. Из его спины торчала рукоять армейского ножа.

Из-за поворота вышли трое. Они были в такой же чёрной униформе, как и те, мёртвые. Их движения были плавными, хищными. Они не обратили на меня никакого внимания, их задачей была зачистка. Один из них вытащил свой нож из тела пирата, вытер о его же комбинезон и двинулся дальше.

Я осталась одна в коридоре, среди трупов. Адреналин, державший меня на ногах, начал иссякать. И тогда пришла боль. Она была всепоглощающей. Я чувствовала, как тёплая, липкая кровь пропитывает одежду на плече и на боку. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Сознание начало уплывать.

Именно в этот момент мой комм снова ожил. Среди треска и шипения помех, среди эха далёких выстрелов, прорвался тот самый голос. Чистый, властный, спокойный посреди этого апокалипсиса.

— Сектор Гамма-7, доложите обстановку. Гражданские, держитесь. Мы идём.

Этот голос… Он был не просто звуком. Он был как физический удар, как разряд дефибриллятора, прошедший через моё тело. Он пронзил пелену боли и страха, заставив моё угасающее сознание сфокусироваться. Он не был похож на голос Ильи или отца. В нём была первобытная сила, уверенность не человека, а стихии. Он звучал так, будто исходил из самого центра вселенной.

И он звучал так… знакомо. Не ушам, а чему-то глубоко внутри.

«Мы идём».

Я лежала в луже собственной крови, в коридоре захваченного корабля, окружённая смертью, и впервые за долгое время я не была одна. Где-то там был этот голос. Этот якорь.

Я сделала судорожный вдох. Боль была невыносимой, но теперь у меня была причина терпеть. Причина дождаться.

Я не знала, кто он. Но я знала, что должна его увидеть.

С этой мыслью тьма окончательно поглотила меня.

Просыпаюсь от запаха антисептика и тихого писка монитора. Свет — белый, больничный, без тени. Плечо жжёт тупым огнём, бок тянет, как будто под рёбрами застрял обломок стекла. Пробую вдохнуть глубже — в горле сухой песок.

— Лежи, — пальцы прижимают меня к подголовнику. Тёплые и слишком твёрдые, чтобы быть успокаивающими.

— Привет, капитан, — шевелю губами, потому что свойства этой улыбки всё равно никто не увидит. — На «Громове» свет всё ещё такой «доброжелательный»?

— Алина, — голос Ильи хриплый от недосыпа. На виске — новая седая нитка. — Не шути. Врач сказал — минимум шесть часов покоя. Ты потеряла слишком много крови.

— Воды, — выдавливаю. Я очень взрослая девочка: знаю, что если попросить «нормальный кофе», он сорвётся. Вода безопаснее.

Он вкладывает кружку в мою руку и придерживает, пока я пью. Холод пластика, металлический привкус — спасибо системе рециркуляции — и запах хлора. Пью маленькими глотками. Каждое движение отдаётся в плече электрическим жалом.

Медик в серой форме «Громова» — худой, сосредоточенный, с глазами, как два сканера — бесшумно проверяет датчики на моём запястье. Ремень фиксатора на плече подтягивает аккуратно, но я всё равно кусаю язык.

— Пульс в норме. Давление низковато, но в пределах, — говорит он. — Доза анальгетика — через десять минут. Попробуйте не совершать резких движений.

— Попробую, — отвечаю. — Обещать не могу.

Он кивает без улыбки и исчезает в глубине медблока. Фильтры в углу ровно шепчут. Где-то дальше кто-то стонет: коротко, в полглотки. В нос бьёт йод и чуть сладковатый дух синтетических тканей, как в спортзале после хорошей тренировки. Только это точно не спортзал.

Я поднимаю взгляд на брата. Он стоит слишком ровно, как на построении. На запястье — свежие следы от тактической перчатки. На форме — нашивки «Громова», аккуратно отпарены. Знаю его слишком хорошо: когда всё идеально — внутри шторм.

— Протокол? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Протокол, — говорит он. И разминает пальцы — привычка, когда злится. — Совместный дебрифинг. Раийцы хотят лично заслушать ключевых свидетелей. И ты — ключевая.

— Я едва держусь на ногах, — честно. Слова расползаются внутри как тёплый мёд, но в них нет ни грамма жалобы. Констатация факта — моя самая любимая форма агрессии.

— Я знаю, — он опускает взгляд на мои бинты. — Я попытался отложить. Но без них мы бы до сих пор чистили палубы от «Железных Псов». Мы привязаны к их операции.

— Поняла, — закрываю глаза. Сразу же всплывает голос. Чистый. Властный. «Гражданские, держитесь. Мы идём». Тогда он вошёл в меня током, вышиб из беспамятства. Тело помнит эту вибрацию лучше, чем помнит боль. От одной памяти пальцы на простыне сжимаются сами.

— Алина? — Илья всё ещё здесь. — Слышишь меня?

— Слышу, — открываю глаза. — Сорок минут хватит, чтобы превратить меня в образец выносливости?

— Двадцать на тебя, двадцать на переход, — он смотрит на часы. — Медик?

Тот же серый медик появляется как по вызову, проверяет катетер, щёлкает чем-то невидимым на моём браслете. В плечо мягко вливается ещё одна волна тепла — анальгетик. Мир отодвигается на пол-пальца.

— Движение — через пятнадцать минут, — тихо говорит он. — Я поставлю экзоподдержку на плечо, чтобы не рассыпались швы.

— Слышала, — шевелю пальцами правой руки. Левая — чужая, ватная. — Илья, где мои вещи?

— В мешке, — отвечает и подаёт тканевый пакет с эмблемой корабля. Тяжёлый. — Я выбросил половину. Тебе сейчас не нужны сувениры с «Пилигрима».

— А мои штаны и ботинки — сувениры? — приподнимаю бровь. Он вздыхает — и вытаскивает. Нейтральные, служебные, как я люблю. — Спасибо.

Пока медик возится с экзоподдержкой, я делаю то, что всегда делаю, когда нужно прийти в себя: считаю дыхание. На четыре — вдох, на шесть — выдох. Слежу за звездами пыли в луче света. Проверяю собственные запасы: вода — мало, сила — пунктиром, воля — как всегда, железо.

— Как они? — спрашиваю, и он понимает, о ком я. — Лео, Кира, остальные?

— Живы, — Илья кивком показывает на дальние койки. — Трое в лёгком, один в среднем, без угрозы. Того, кого потеряли на лестнице, зовут Арджун. Я поговорю с его женой.