– Сказано – пусть сидят, праздник нынче! Грех пороть!

Воевода испытывал удовольствие, когда отказывал. Дело было не только в характере, но и в многолетней привычке повелевать. Все государство московское на том стояло. Здесь, в Якутском, беглого воровского народу было что на Дону. Без жесткой власти и расправы таких не удержать было в узде.

У приказной избы толпились жалобщики. В основном иноземцы. Сняли шапки, завидя воеводу, кланялись усердно. Урасов, не глядя, прошел мимо. В избе тепло, даже жарко натоплено. Все было готово к принятию жалоб и суду. Зная правила Урасова, дьячок начал зачитывать челобитные, не дожидаясь, пока воевода разденется. Тот снимал шубу и слушал вполуха.

«Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси бьют челом сироты твои государевы ленские ясачные якуты князец Меник Модункарин с родниками и улусными людьми. Жалоба нам на якуцких маданских князцов на Юнкигура, и на Егенея з братьею и на их улусных людей. В нынешнем году приходили те князцы с своими людьми войною и убили наших двух человек Болдашку да Толукая, а Болдашко платил твоего государеву ясаку в Ленской острожек по 10 соболей на год. Да отогнали у нас 200 коней, 11 кобыл да 40 коров и животишки наши пограбили и разорили до основанья, и твоего государеву ясаку промышлять вперед нечем, от их разоренья вконец погибли. Милосердый государь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, пожалуй нас сирот своих, вели дать свой царской Суд и Управу на тех маданских князцов в погроме, в убитых головах и в скоте. Царь государь, смилуйся пожалуй».

– Прими, – распорядился Урасов и сел за стол. – Дальше!

– Осип Семенов коня вернуть просит.

– Читай!

«Царю государю и великому князю Михайлу Федоровичу всея Руси бьет челом холоп твой Якутского острогу десятник казачий Оська Семенов. В прошлом году, государь, из Якутского острогу послан я холоп твой на твою государеву службу на Алдан-реку, ушел у меня холопа твоего безвестно конь именем Еремко, а шерстью по-якуцки кереш, ухо правое пластано, а ноздри маленько распороты. А ныне, государь, конь мой объявился на Тате-реке у ясачных якутов у Кушемеевых родников. Милосердый государь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, пожалуй меня холопа своего, вели, государь, тем Кушемеевым родникам того моего коня отдать. Царь государь, смилуйся пожалуй».

Дьяк закончил читать и ждал решения воеводы. Тот думал о чем-то, поднял голову, вспоминая челобитную казака.

– Сам пусть заберет!

Дьячок глядел на воеводу с вопросом в глазах.

– Так, так, да пришли ко мне этого Оську, я с ним покалякаю.

– Ты же его лес заготавливать отправил…

– Ну, как объявится, ко мне его! Наказную память Сорокоумову переписал?

– Все готово, только печать твою приложить.

– Читай!

Дьячок размотал свиток:

«По государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея Руси Указу память Якутского острога служилым людям Богдашку Сорокоумову, Левке Тимофееву, Семейке Иванову Дежневу. Ехать им из Якутского острогу на Тату-реку к батуруским якутам к Каптагайку з братьею по челобитью ясачных якутов Мегинской волости Бырчика Чекова да Тречки Декиева. А в челобитной тех якутов написано: в прошлом де году летом тот Каптагайка с товарыщи приезжали войною и отняли у Бырчика 21 корову; да в нынешнем де году зимою у Тречки отогнали войною 30 коров. А в нынешнем году августа в 14 день ездили Бырчик да Тречка к тем батурусам поговорить, чтоб им отдали тот их отгоненой скот, и он де Каптагайка з братьею встретил их на дороге и били де их и ограбили, кони и пальмы и саадаки[24] поимали.

И вам бы служилым людем Богдашке Сорокоумову с товарыщи, приехав к Каптагайку с братьями, про тот скот у них спрошать и сторонних якутов о том деле допряма доспросить; и в грабежу буде они не запрутца, и что сторонние якуты скажут, буде их на дороге грабили, и вам бы по государеву указу развести их без спору и без драки, тот скот и грабежной живот у Каптагайки взять и отдати Бырчике и Тречке. А буде учинитца меж ими спор, срочить[25] их всех в Якутский острог с собою тотчас, не мешкав. А самим им служилым людям, ездючи дорогою, у иноземцов ничево не покупати и с ними ничем не торговати и иноземцам обид и насильства не чинити и никоторова дурна не творити и к ним никак ни в чем напрасно не приметыватца. К сей памяти воевода Петр Урасов печать свою приложил».

– Ну-ну, все так. – Урасов посмотрел на столбцы жалоб, стоявшие на полке за дьячком. Их было много. – Что про Федота Уса? Расспрос учинили?

– Готово, Петр Петрович.

– Читай!

Дьячок нашел нужный столбец:

«Царю государю и великому князю Михайлу Федоровичу всея Руси бьет челом сирота твой ясачной якут Косика Ивеев. Жалоба, государь, мне на служилого человека на Федота Уса. В прошлом[26] году, государь, женился я, сирота твой, у тагускова якута у Собока на дочери его Мойлоке, а дал я за нее калым по своей якутской вере 2 лошади, да 3 кобылы добрых, да 2 быка, да 3 коровы стельных добрых, да 3 скотины вареного мяса, да туюк большой масла коровья. И жила, государь, у меня сироты твоего та Мойлока девять лет. И в прошлом году отпустил я ее в гости к брату ее к Тюсюку Собокову. И в том же году послал тот Тюсюк жену мою Мойлоку из Тагус ко мне сироте твоему в Якутцкой острог на судне с ясачными сборщиками с Титом Спиридоновым и служилыми людьми. Тит с товарищи той моей жены мне сироте твоему не отдали, а ныне та моя жена Мойлок объявилась у служилого Федота Уса замужем. Милосердый государь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, пожалуй меня сироту своего, вели на него Федота в том моем иску дать свой царской суд и управу, чтоб мне сироте твоему от той обиды и насилования твоего государева ясаку не отбыть и вконец не погибнуть».

Дьячок перевернул столбец обратной стороной и продолжил:

«Помета: В расспросе ответчик Федот Ус сказал, что он ту женку у якутцкого служилого человека у Спирьки Маркелова взял за себя, а у Спирьки была она купленная. А женка в расспросе сказала, что она за якутом Косикою замужем была четыре годы; тот муж ее Косика ходил на промысл, а ее оставливал у брата ее у Тюсюка, и как де брат ее Тюсюк умер и якут де Курдайко отдал ее служилому человеку Олешке Анисимову, а взял за нее у Олешки котел медный да две кобылы добрые, а Олешка привез ее в Якутский острог и жила она с ним не крещена года с два, а Олешка продал ее якутскому ж служилому человеку Тимошке Павлову, а взял за нее у Тимошки десять рублей, а Тимошка продал Спирьке рыбнику, а что взял за нее Тимошка, того она не ведает, и крестя ее, Спирька выдал замуж за Федотку Уса».

– Расспроси, не насильно ли крестили? Потом ко мне обоих приведите!

– Кого, Петр Петрович?

– Федота с Косикою! Ну, будет на сегодня!

Урасов, как и всякий приказной человек, не любил казенных бумаг. Их было очень много, в них отражалась вся жизнь воеводства. Сыски, тяжбы, наказы служилым на разные службы, запреты, наказы из Москвы на все случаи жизни, расходные и доходные книги, меховая казна, хлебная, выдача жалованья, сбор налогов, отпуск на службы и еще много чего. Времени это отнимало немало, а главное, иногда с этими бумагами приходилось крепко изощриться, чтобы не оставить собственных следов своеволия или воровства.

Прошло четыре месяца. Караван с верховьев Лены ждали в конце мая, но весна припоздала, и пришел он только 14 июня, через два дня после Троицы. Восемь тяжело груженных плоскодонных дощаника да четыре больших ладных коча за три недели одолели две тысячи верст непростой весенней реки – вслед за льдами спускались. Привезли товары, хлеб и людей с Илимского волока. Целый лес высоких мачт за одну ночь вырос на берегу, и весь Якутский острог был теперь здесь.