– Ты Урасова за дурака-то не держи, он на Лене второй год, а новых земель немало разведано. И порядку больше стало, раньше, говорят, разбойничали – пределов не знали…

На палубу коча выбрался Васята Рыжий. Прошел вдоль борта, проверяя сделанное:

– Разворачиваем!

Свешников отправился поглядеть, а Данила все сидел, застыв и забыв про погасшую трубочку. О купце думал. Самому Даниле почти все равно было, где здесь селятся люди и как они Русь больше Рима сделали, ему хватало нетронутого мира Божьего во всей его великой красоте и силе. Московский же гость был человек большого ума, от других купцов сильно отличался – корысти и не мелькало в глазах, а дело делал немалое. Редкий человек был этот Свешников.

Спустили коч. Освобожденный, он сам легко пошел на воду. Завели кормой и стали вытягивать. Тут было сложнее, можно было сломать рулевое перо, но справились. Пока возились, рассвело. Солнце вставало за горой и уже освещало дальний берег.

От костров доносились сытные запахи, каша была щедро заправлена салом и ветчиной. Рядом стоял бочонок обещанного хлебного вина.

Мужики сели вокруг костров каждый со своей чаркой, у кого-то была и своя миска, но большинство черпали деревянными ложками из котла. Выпили, закусывали.

– Так дело пойдет, к обеду закончим.

– По-хорошему, его весь заново смолить надо.

– По сырому не смолят!

– Оно так, а куда деваться?!

– Ничего, до Жиганов дотянет, а там ихнее дело.

– Дошел бы… Мы в позапрошлом году до Жиганского острога почти два месяца гребли, туда, считай, тысяча верст, а у нас ветер то в бок, то в рыло. Так и корячились, на гребях да на шестах… И главное, ночью стихало, а днем все время встрешный дул. Добро, ночи светлые, так и дошли помаленьку.

– Иноземцы не кидались по дороге?

– Нет, видеть их видели, но близко не подплывали. Мы с пушками, на пяти судах шли. Они ближе к осени чего-то забузили.

– Так воевода всех их переписать затеялся, по улусам служивых отправил, князцы якутские и взбунтовались, у нас на Вилюе то же самое было…

– А мы-то здесь при чем? Казаки их насильничают, а они на нас кидаются. Еще и этот указ государев: казак, мол, на государевой службе, потому может от них оборониться, а коли ты промышленник, то не моги в него стрельнуть! Он на тебя лезет, а ты, значит, ему башку подставляй!

– Так ты и подставил! – Васята закончил есть и облизал ложку.

– Ну там уж как Бог подскажет, а немало нашего брата насмерть побили!

– У нас с иноземцами никогда греха не было! – весомо заговорил передовщик ватаги. – Они с луком да с собакой ходят, мы кулемками ловим. Так миром и живем. Главное, когда соболей у них торгуешь, вина не наливать, они с него дурные делаются.

К обеду закончили работу, стали спускать. Тяжело захрустели камни и бревна под матицей, вода раздавалась с шумом. Проконопаченный и разгруженный коч на пол-аршина выше других покачивался на воде.

Грязные от работы мужики мылись в ледяной реке, присаживались к кострам и накидывали зипуны. Многие позевывали. Свешников с Данилой подсели к ватагам. Купец вышиб пробку у бочонка, сам стал лить в чарки.

– Ну славно, ребята! – довольный, поднял свой кубок.

С высокого носа коча спрыгнул Васята Рыжий, маленько не долетел до сухого и, размахивая руками, как лягушка, с брызгами плюхнулся в воду. Не упал, однако. Никто не засмеялся, сил уже не было. Присел к костру.

– Ну как, Василий? – спросил Свешников.

– Сгодится. Течью уже не течет.

Шли под парусами. Казенный и торговый кочи, девяти саженей длины, высились над водой в рост человека, да каждый с огромным, пять на семь саженей, прямым парусом. Коч Колмогора был почти на треть короче и с меньшим ветрилом[43], он нарочно строился для мелководья, для плаванья во льдах, а узкий корпус давал еще и быстрый ход. Поэтому бежали ровно. Издали три парусника выглядели как матерые птицы с хлопунцом-подростком.

Данила сам стоял на корме. Ветер играючи гнал судно, вдоль бортов рабоче сопела вода. Пятидесятник думал о разговоре с купцом, а сам вспоминал, как попал в эти места. Все та же страсть к ничем, кроме Бога, не ограниченной свободе, что и теперь тянула его за Колыму, привела его сюда, на берега Лены. Он немного не успел, первые люди с Руси появились здесь всего десять лет назад. Иван Ребров с Ильей Перфильевым, поморы, как и Данила, с отрядом служилых и промышленных людей спустились Леной к морю, а там повернули на восток. Заходили в большие реки, падающие в океан, малые глядели, на Омолое поставили первое зимовье, потом – в устьях большой Яны-реки, по ней же поднялись на кочах до верховьев. Это уже была юкагирская землица. Очень далеко – на тысячи и тысячи верст никого вокруг, у кого бы висел на шее православный крест… Данила воображал себя на их месте – свобода, о которой он грезил, была не просто словом, она имела первородные цвета, простые и ясные вкусы и запахи, и все они хлынули сейчас ему в душу… Ясак с юкагирских племен собирали без жесточи, ни Иван, ни Илья никогда этим не грешили, да и не надо было, юкагиры рады были топорам и котлам, на них и меняли рухлядь. Много набрали, Перфильев с этим ясаком пришел в Енисейск, там и рассказывал о долгом походе и об этих вольных землях Даниле. Ребров же с небольшим отрядом еще семь лет бродил по новым морям и землям, куда душа вела. До Индигирки-реки добрался и поставил там два острожка. Только в 1641 году вернулся в Якутский острог. Данила к тому времени уже был там.

Пятидесятник вздохнул со злой досадой, но и с радостью – вся эта воля еще была здесь, стоило только выйти из-под воеводской власти.

Палуба оживала. Люди выспались после ночной работы, собирались к очагу, к позднему обеду. Семен Вятка с женой ставил ночью сети, и теперь его острожные варили уху. Пахло на всю палубу. Из котла торчали стерляжьи и налимьи хвосты.

Плыли на одном судне и за одним делом, а держались порознь, так же и стряпали. Вяткинские – свой котел, колмогоровские – свой.

– Чего же кашу затеваете? – Вятка уже хлебнул вина и был щедр. – Вон в карбасе берите, добре попало!

Вскоре и колмогоровский котел наполнился жирными кусками.

Выпивали, закусывали ухой и нежной свежеприсоленной рыбой. На коче промышленников затянули песню, по воде хорошо было слышно.

– Не иначе Свешников еще выставил своим людям…

– Справедливый человек! Умеет и повеселиться! И промышленники у него ловкие! – соглашались про московского купца.

Вскоре с правой стороны из-за острова открылся Алдан. Лена, принимая почти такую же большую реку, раздалась верст на десять – целое море, из которого то тут, то там торчали залитые острова с высоким лесом на них. Вода Алдана была светлее, но грязная из-за половодья, несла вымытые с корнем сосны, елки и березы. Так и текли, не смешиваясь, две реки – у правого берега грязная, захламленная вода Алдана, у левого – ленская, эта была чище.

С речного простора тянуло зябким весенним холодом, но солнце пригревало, и народ расселся с делами на палубе. Чинили одежду, что-то мастерили, кузнец Михайла, привычно балагуря, поправлял оружие казакам. Вяткинские продолжали выпивать у очага, играли в шахматы. Временами оттуда доносились нешуточные страсти.

Савва Рождественец сидел, спрятавшись от ветра за казенкой, перебирал столбцы с записями и чертежами из своего сундучка. Какие-то были развернуты и придавлены камешками, Савва время от времени что-то записывал, потом снова надолго застывал над рисунками. На коленях у него устроилась кошка Настасьи, выбрав, видимо, самого ласкового из мужиков. Кошка мешала, но он ее не прогонял.

– Ты что же? Чертишь? – окликнул толмача Иван Лыков, стоявший на кормиле.

– Думаю.

– Чего же думаешь?

– Как сюда собирался, чертежами этих мест запасся, вот смотрю.

Василий, привалясь к невысокому борту, плел что-то из ивовых прутьев. Услышал разговор, бросил работу и подсел к Савве.