Урасов опять замер, нахмурив лоб.

– Толмач для меня пусть тоже чертеж составит, да глядите не споите малого!

Странным получался поход – дел воевода написал невпроворот, а людей не дает и промышленников с собой брать не велит. Данила молча смотрел на Урасова, еле держался, чтобы не улыбнуться. Все это для него уже было не важно, пятидесятник твердо решил не ходить туда, не знаю куда, и не искать то, не знаю что. На него уже пахнуло волей с низовьев великой реки Лены. Оттого и на душе было спокойно.

– Ладно! – Воевода стал застегивать кафтан. – В три коча поплывете. Твой, торговый коч купца Свешникова, да государево судно с вами отправляю.

Дьяк выдавал бумагу Савве. С недоверием смотрел на безусого толмача в круглых очках. Пытался объегорить, да не очень выходило.

– Еще давай, – упорствовал Савва, – указали тебе выдать пять дестей[38] бумаги чистой и десть вчерне составлять – с одной стороны чтоб чисто было!

– Пять дестей?! – негодовал дьяк. – Ты знаешь ей цену-то?

– Не твое дело, давай!

– А вчерне можно и на бересте чертить, умеешь? – Дьяк считал, слюнявя палец, сбивался со счета и начинал заново.

– Умею, давай, что велели. И три склянки чернил добрых. – Савва все за ним пересчитывал.

– Что же ты, и чернил намешать не умеешь?

– Умею, давай, что написано!

Дьячок долго рылся в своих загашниках, пробовал чернила и наконец все выдал.

– Ты мне скажи, служилый… – Дьяк следил за тонкими, как будто и детскими еще пальцами чертежника, уверенно перебиравшими листы. – Тебе сколько же годов?

– Все мои! – Голос у Саввы был басистый, но иногда срывался на тонкий ребячий.

– Ты что же за птица такая, что тебе велели столько бумаги отсчитать? Никому еще так не давали!

– Я – важная птица! – плутовато прищурился Савва, заканчивая счет.

– Вижу-вижу, эвон как с тобой Петр Петрович разговаривает! Говорят, самого тобольского воеводы парнишка?!

– Бери выше – царский опричник! – Савва замотал каждую десть в отдельную холстинку, бережно сложил все в сундучок. – Ну, бывай, жадина, не хватит бумаги – в Москве в Сибирском приказе скажу на тебя, что обсчитал! Вот выдерут тебя!

К вечеру коч был полностью загружен немалыми казацкими припасами. Воевода денежного содержанья так и не дал, но, уступая Даниле, велел отпустить всем полное годовое жалованье мукой, крупами, толокном и солью. Запас харчей был важнее денег, а кроме того, по Лене ниже Жиганского начинались совсем дикие места, самому нерасторопному можно было выменять у иноземцев или оголодавших промышленников соболька или добрую лисицу на хлеб. Служивые кто одекуя и бисера набрал для мены, кто котел медный, ножей и топоров. Запретного табаку, ясное дело, многие потихоньку принесли на коч. И крепкого хмельного.

В корме судна была устроена казенка. С узкими оконцами и приподнята над палубой, внутри широкие лавки. Там просторно поселились Данила, Иван, Васята Рыжий и толмач Савва Рождественец. В грузовом отсеке ближе к носу колмогоровские казаки и служилые Семена Вятки настелили сплошных полатей. Сам Семен плыл с женой – крещеной тунгуской Настасьей – и маленькой дочкой. Два промысловика с собаками пока ночевали на берегу. Они попросились вчера вечером, и Данила, в нарушение запрета воеводы, решил взять их с собой.

На судне все уже спали. Данила с Иваном и Васятой о чем-то негромко разговаривали у костерка возле самой воды. Покуривали трубочки. Из-за горы бочек, разгруженных с соседнего дощаника, сначала раздалось громкое сопенье, а потом возник кузнец Михайла Переяславец. С огромной сумой и деревянным бочонком на плече.

– Вот он я, Данила! Отпустил воевода-кровопивец в Жиганский. Возьмешь?!

– Пойдем. – Данила выбил трубку и поднялся от костра.

– Ты меня где теплее помести, я мерзлявый! – Видно было, что кузнец весел от недавно выпитого вина.

Михайла, несмотря на свою крепость, бросавшуюся в глаза, пошатываясь поднялся по сходням – сума за спиной была неподъемно тяжела, да еще бочонок.

– Тут у меня железки да харч на дорогу, – широко улыбался кузнец. – Вино опять же…

– Дак ты пьяница? – почти в шутку спросил Колмогор.

– Я – нет! Что ты! Выпить люблю, а пьяница – нет! Спаси бог, мы дело знаем! – Михайла сунулся в узкую дверцу. – Здорово, ребята! Где мне тут? Во, у двери с краю…

– Сюда можно… – раздался голос Саввы.

– Не-е, у двери в самый раз будет! Эвон сколь места! А ты кто?

– Савва, толмач. А ты?

– Михайла, кузнец. Ты, Савва, прости меня, я маленько выпил, придавлю тут угол слегка, а то поплывем по красоте, а я глаза залил… – бормотал, засыпая, хмельной кузнец. – Люди добрые угостили на дорожку… о-ох… хр-р-р… – раздалось на всю казенку.

Шел только второй час ночи, а неугомонное северное солнце уже показалось над хребтами правого берега, золотцем потекло по зябкой ряби воды. Вся палуба, карбас, багры и греби искрились ночной росой. Казаки разводили костер в коробе с песком, варить собирались, разговаривали негромко и хрипло спросонья. Ветра не было совсем, дым окутал палубу и мужиков и плыл вместе с судном.

За сопцом[39] стоял десятник Иван Лыков. Лена была в самой шальной весенней поре. Широкая, что море, сильная и опасная – накрыла мели и острова. Одни вершины тальников трепетали то тут, то там по обширной грязной поверхности. Несла быстро, крутила в мутных водоворотах хлам, что собрала с берегов. Два казака, подрабатывая длинными гребями, задавали направление кочу. Без ветра да с норовистым течением кормовому нужно было особое умение управляться с большим и тяжелым судном.

Из притоков временами выносило ноздреватый грязный лед, и тот плыл вместе с кочем, потом куда-то разбредался, но вдруг являлся снова, мешая гребям. Случалось, нос коча уводило льдами в сторону и ставило поперек реки. Гребцы с длинными гребями, одни лопасти которых были в рост человека, беззлобно матерились на льдины, на кормчего и друг на друга, выправляли грузное судно. По-хорошему, надо было бы четверых на веслах держать, но Иван щадил казаков, их было немного, а впереди еще кто знает, что будет.

Низкие дверцы казенки распахнулись, в суконной шапке, с серым армяком в руках выбрался Данила. Поеживаясь и оглядывая небо, стал одеваться. Торговое судно шло в полуверсте сзади, коча воеводы нигде не видно было.

– За поворотом. Отстают все время, – пояснил Иван. – Перегрузили, видать.

– Ветерка бы…

– И так неплохо бежим, грех жаловаться. – Иван с усилием придавил тяжелую рукоять сопца, направляя судно. – Прошлым летом за две недели добежали до Столба[40].

– Тогда и ветер толкал – лучше не надо! – кивнул, вспоминая, Данила.

Их путь лежал к полунощному океану, за тысячи верст, и были эти версты немереные, суда служилых или торговых людей до устья Лены по-разному ходили, кто месяц, а кто и три добирался. Бывало, и зимовали на каком-нибудь притоке, захваченные морозами. На всем долгом пути, кроме Жиганского острога, никакого жилья. Были, правда, якутские улусы, но с ними надо было держать ухо востро. Могли помочь, а могли и норов показать.

– В Жиганах не будем задерживаться, одни уйдем! – Данила все смотрел назад: казенное судно только-только появилось из-за далекого поворота.

– Одним кочем опасно!

– Отобьемся. Дальше все равно одним идти.

– Оно так, а Бога негоже испытывать! – Иван приглядывался к высокому острову впереди. – Эй, ребята, добавляй помаленьку, влево перебивать будем!

Казаки навалились на греби, уводя судно. Когда проплыли песчаное охвостье острова с бурным течением, Иван заговорил снова:

– Лед еще вовсю рекой идет – не запер бы в Студеном море.

– Не накаркай, Ваня.

– А ты куда спешишь? Сам и сглазишь! – Иван помолчал. – Ты чего задумал? Мне-то скажи!