И укрепясь в зимовье, посылать каких найдете тунгусов к родникам Инки, и то им сказать, что аманат их привезен живой. И велеть отцу его князцу Юноге, и всем родникам его промышлять государевым ясаком неоплошно по 5-ти соболей с человека.

И в иные неясашные волости к оленным тунгусам посылать для государева ясашного сбору служивых людей и толмачей, по сколько человек мочно ходить. И ясак на государя во всех волостях велеть готовить полный, и с подростков и захребетников. И аманатов у тех новоприисканых людей имать из роду по человеку добрых, чтоб под тех аманатов по вся годы государев ясак был безпереводно.

А служивых людей и толмачей, которые из ясашного сбору придут, встречая от зимовья, обыскивать накрепко. И что у тех служивых людей и у толмачей объявится какой мягкой рухляди, то все писать в книги поименно. И иноземцам накрепко о том заказати, чтоб у служивых людей и у толмачей соболей и никакой мягкой рухляди хоронить не брали, а что служивые люди и толмачи дадут иноземцам схоронить, те иноземцы тое мягкую рухлядь объявливали вам без боязни.

А подарков давать иноземцам по невелику, примерясь к прежним годам. А будет что иноземцы для государского величества тебе Данилке с товарищи дадут в поминки соболей, и те соболи вам не утаить и писать в книги особою статьею поименно и привезти те свои поминочные соболи в Якутский острог вместе с ясашными собольми.

А принимать и печатать государевы соболи и всякую мягкую рухлядь тебе Данилке своею печатью. И во всем бы тебе Данилке с товарищи государевым ясашным сбором и прииском новых землиц радеть и промышлять неоплошно, и про государское величество иноземцам рассказывать, чтоб вам своею службою и радением учинить в государевом ясашном сборе прибыль. И себя б вам за ту службу видеть в государеве жалованье и перед своею братьею быть похвальными.

И всем ясашным людям учинить заказ крепкий под смертною казнью, чтоб иноземцы никто никоими мерами государевых людей торговых и промышленных не грабили и не побивали и кулемников не пустошили. А кто из них учнут торговым и промышленным людям какую тесноту и обиды, и грабеж чинить, и тем иноземцам по государеву суду быть в смертной казни[34].

А самому тебе Данилке и служилым людям к ясашным иноземцам держать ласку и привет и ничем их не изобижать. И торговых и промышленных людей по тому ж беречь. И самим к торговым и промышленным людям для своей бездельной корысти ничем не приметываться и тесноты и налоги и никакой обиды не делать.

И не взяв государева полного ясаку, самому с служивыми людьми у иноземцев свои товары на мягкую рухлядь не менять. И торговым и промышленным людям заказ о том учинить крепкой, чтоб у иноземцев до ясашного сбору ни соболей и никакой мягкой рухляди не покупали. А буде которые торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцами на мягкую рухлядь торговать, и зернью[35] и в карты играть, и вино, и пиво, и мед, и брагу и табак держать – тех торговых и промышленных людей и купленную их мягкую рухлядь присылать в Якутский острог за поруками.

А собрав государев ясак, на весну, как даст бог, быть в Якутский острог с казной по самой полой воде за льдом.

А буде вы с товарищи не учнете по сей наказной памяти всего исполняти и вашим нерадением и оплошкою в государеве ясашном сборе не учините прибыли, или учнете в ясак худые и голые и вешние соболишка и недособолишка имати, или государевых добрых соболей и лисиц и бобров учнете переменять на свои худые соболишка, или государевою соболиною казною учнете корыстоватца, или ясашным иноземцам обиду и тесноту и насильство учнете чинити или аманатов своим небрежением упустите, или торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцы торговать или каким воровством воровать, пьяное вино и пиво и мед и брагу и табак держать, и с иноземными жонками блядничать, а вы их не учнете от того унимать, или посулы[36] и поминки себе у них от того учнете имать, или к торговым и к промышленным людям для своей бездельной корысти учнете не по делу приметоватца, или сами в зимовье вино пиво и мед и брагу и табак и зерновые кости и карты по тому ж учнете держать, или нерадением своим и оплошкою до тех мест не дойдете и зимовья не поставите, и тебе Данилке с товарищи за то по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича указу быть в жестоком наказанье.

А для чертежа и толмачества послан с вами служилой человек Савка Рождественец. А как он в какой государев острожек придет, и кому эту государеву память покажет, давать ему место, где ему чертеж делать, и свеч, и чернил, и бумаги, коли у него нужда будет. И указывать без утайки про все, о чем он пытать будет. Про реки и рыбные ловли, и про иноземцев жилища и занятия, и про пути их летние и зимние и волоки с реки на реку, чтоб никакой остановки в том деле не учинилось.

Ему же с великим радением, добрым мастерством и не мешкая, составить чертеж морских берегов со всеми падающими в них реками, и сами те реки. Сколько теми реками ходу парусом или греблею, или бечевою до их вершин и где какие пороги, и расспрашивать про те реки подлинно, как те реки зовутся и отколева вершинами выпали, и можно ль какими судами по ним ходить и суда на ней делать. И какие люди по тем рекам есть и чем кормятся, и скотные ли люди и пашни у них есть ли, и хлеб родится ли. Составить тот чертеж с росписью рыбных ловель и оленных переходов, а тако ж рек, пригожих для волоков и переходов через хребты каменные на другие великие реки и в другие новые земли.

А коли сыщется река великая, гожая для грани между Якутскими и Мангазейскими землями, учинить ее гранью и начертать подлинно».

Так выглядела борьба за мягкую рухлядь между государем, воеводами, служилыми, промысловиками и торговыми людьми и, наконец, иноземцами, насильно втянутыми в этот оборот. Для последних до прихода бородатых людей с Руси соболя были не самым нужным мехом.

Наказная память была обычная, похожую только что дали и приказчику будущего острожка Семену Вятке. За нее он и лаялся.

– Аманата почему мне поручаешь? Он же у Семена останется? – спросил Данила воеводу.

– Построите зимовье, отпишешь его на Семена, а пока ты, пятидесятник, всему голова! Чтобы меж вами с Семеном ни склоки, ни драки не было.

– Откуда знаете, что родники аманата за Оленек ушли?

– Нижнеленские тунгусы челобитную подали. Жалуются, многие, мол, их роды туда сошли от дурного казачьего насильства. Там их ищите.

Данила молча скручивал грамоту.

– Сколько с тобой казаков? – спросил Урасов.

– Четыре, да мы с Иваном, да вяткинских четверо, гулящий[37] один попросился… Ну и уставщик Васята Рыжий.

– Зачем плотника берешь? Тут ему дел мало?!

– Острожек надо будет ставить, карбаса им поделать. Васята не первый раз со мной, он и кормщик добрый… Совсем ведь людей нет.

– Ну да, дюжина всего получается, – хмуро согласился воевода.

– Дал бы еще пяток казаков, про те места плохо говорят.

– Бабьи глупости! До моря с другими кочами дойдете, а там Бог поможет! Сторожá пусть спят поменьше!

Воевода выпроводил дьяка, и они остались вдвоем с Данилой. Урасов прошелся, царапая подковками деревянные половицы, заговорил доверительно:

– Я в наказ про Анисима Леонтьева с его казаками не стал писать, на словах тебе скажу: если найдешь живым-здоровым да с рухлядью доброй, внуши ему, дураку, чтобы, не мешкая, в Якутский собрался. Придет с повинной – прощу! Так и скажи ему! А воспротивится – в колодку его и сюда доставишь! – Урасов задумался надолго. – Коли нет их уже в тех местах, сыщи тех, кто о нем знает, и расспроси доподлинно. Хошь лаской, а хошь под батогами – чем Анисим промышлял три года и куда делся?! И сколько рухляди собрал? Мне о нем верные сведения нужны.