Казаки, промышленники, ярыжки, посадские якуты подставляли спины под неподъемные кули с мукой и рогожи с солью, катали большие и малые бочки с маслом, медом, смолой, вином и порохом, носили моты веревок и канатов, якоря и пушечные ядра. Бабы с подростками таскали по шатким сходням пеньку и хмель.

Лена поднялась высоко, местами подошла к оборонительным стенам, окружавшим острог. По случаю тепла вылетели и несметные комары, но на них не обращали внимания ни грузчики, ни торговые люди, что считали и распоряжались товарами.

Воеводство учреждено было недавно, а население Якутского острога, ясачных острожков и зимовий на ближних и дальних реках росло как на дрожжах, только казаков было уже под пятьсот человек, промышленников же и торговых в несколько раз больше. И многие при деньгах. Поэтому и везли сюда не только нужное для государева дела, но и на продажу – то, к чему были привычны на Руси. Сукна немецкие, русские, китайские и бухарские, платье всякое, полукафтаны и зипуны, шубы овчинные, шапки, шляпы, сафьяны и кожи, обувь, рукавицы, чулки. Белила, румяна, гребни и кружева, зеркала, скляницы, очки. Церковные заказывали воск и сало на свечи, оклады образные, золото и серебро листовое, книги печатные, вино для причастия и ладан.

Добро грузили на телеги и увозили по амбарам или складывали на берегу. По государеву указу все товары, прежде чем отправиться вниз по Лене, обязательно доставались из судов, обсчитывались и взвешивались якутской государевой таможней. Потому и приходилось выгружать и снова загружать их. Купцы очень не любили этой волокиты, но и не роптали, на всех больших таможнях на долгом пути из Руси приходилось это делать.

Приплыли на судах и новые люди. Семейные, а чаще одинокие служилые, ссыльные, кто пустой, а кто и с дворовой челядью и огромными сундуками. Были и крестьяне с ребятишками и мелким скотом.

Данила Колмогор поднялся по сходням своего коча, месяц как спущенного и крепко еще пахнущего смолой и тесаным деревом. На палубу заносили кули, через большой лаз в середине судна спускали в грузовой отсек. Колмогоровские казаки работали босые, в одних портах, подвернутых до колен. Спины красные от рогожных кулей. Откуда-то из внутренностей коча выбрался Василий Егоров по прозвищу Васята Рыжий – плотник-уставщик, строивший коч, с пучком пакли и конопаткой в руках, кивнул Даниле.

– Что, Вася, никак течет? – подначил пятидесятник.

– Обижаешь, Данила, на совесть ладили.

– Ну-ну…

– С якорем-то что? Наварили?

– Сейчас схожу, Михайла-кузнец сегодня обещал.

– И канатов бы еще, Данила, видал, какие вчера разгружали! Покланяйся дьяку-то, он вино любит!

– Иван к нему пошел.

– Тут тебя парнишка молоденький спрашивал… – Василий разглядывал работающих на берегу. – Вон он!

Плотник сунул в рот коричневый от смолы палец и свистнул заливисто в три коленца. Человек, одиноко сидевший на бревнышке у самой воды, обернулся. Данила направился к сходням.

Парень с зеленым сундучком и большой кожаной сумой на плече, изогнувшись от тяжести, шел навстречу.

– Я – Данила… Колмогор. – Пятидесятник назвал и свое прозвище, известное не только в Якутском.

– Савва Рождественец, толмач. – Паренек сбросил суму, достал из сундучка очки в резном костяном чехле. Нацепил на нос. – Вот, я с вами.

Данила с нескрываемым сомненьем рассматривал парня. В толмачах обычно ходили видавшие виды казаки, пожившие в этих местах, такие могли хорошо выспросить, а главное, точно понять иноземцев. Этот же совсем негодным выглядел для кочевой служилой жизни. Хлипкий, да еще в очках, их не носили.

– Сколько же лет тебе?

– Шестнадцать.

– Тунгусский знаешь?

– И якутский. Я второй год в службе. – Толмач спокойно согнал комаров с лица, в нем не было никакой гордости за два языка сразу, что было редкостью.

– Где же служил?

– В Тобольске. Чертежи переводил[27] для Сибирского приказа…

Парень не пытался ни понравиться, ни выглядеть старше. Высокий, немногим ниже Данилы, но совсем еще не заматеревший. Глаза большие и ясные, не замутненные жизнью, нежные девичьи щеки не знали бритвы, только темные жиденькие усишки обозначились над губой.

– Подьячий[28], что ли?

– Чертежник и изограф[29], в казаки записан, – поправил Данилу парень с едва заметной усмешкой.

Данила ее увидел.

– Лесных-то иноземцев в лицо видел? Может, и в драках бывал?

– Случалось. – Толмач не изменил спокойного тона, словно о чем-то обыденном говорил. – С Курбатом Ивановым в прошлом году в верховьях Лены толмачил.

Имя Курбата Иванова было хорошо известно на Лене, не один острог поставил казачий пятидесятник в братских[30] землях.

– Чего без пищали?

– Пистоль есть короткая. – Толмач кивнул на суму.

Пятидесятник еще постоял, недовольно разглядывая не шибко складного казака. Одно в нем было хорошо, видел Данила, – не соврет. Нет ничего хуже, чем толмач себе на уме, немалая беда от их воровских переводов бывала.

– Ну иди, Василий покажет место в казенке.

Данила пошел в кузню, что дымила на отшибе у небольшого озерка. В полутемном помещении гудел горн, двое мальчишек качали мехи, сам же кузнец Михайла Переяславец курил резную трубочку с коротким мундштуком и что-то сосредоточенно разглядывал на наковальне. Он был единственный во всем Якутском, кто, почти не таясь, курил у себя в кузне. Михайла довольно качнул головой на свои мысли по поводу раскаленной сложно выгнутой железки, ухватил ее клещами и бережно погрузил в бочонок с водой. Железка бешено, с тонким воем и всхлипами, закипела и затихла.

– Здорово, Данила-разбойник! – обернулся кузнец на вошедшего пятидесятника.

– Почему разбойник? – Данила подал руку.

– А вы все разбойники! – благодушно улыбался чем-то довольный Михайла. – Опять побежите людей обирать?

В кузне у Михайлы было чисто, нигде ничего не валялось, земляной пол выметен лучше, чем в иной избе. Сам кузнец работал в ладных сапогах и кожаном фартуке, обтягивающем его невысокую коренастую фигуру. Михайла вынул остывшее изделие и со звоном бросил на верстак. Данила рассматривал инструмент, развешанный на стене:

– Для чего же такие?

– Хе, это, брат, тисочки для ружейной работы. Вишь, как ловко… – Михайла прикурил погасшую трубочку.

– Сам сработал?

– А то кто же! Ну, забирай свой якорь, трехпудовый сделал, на пять пудов дьяк железа не дал.

– А это зачем? – удивился Данила.

Якорь был необычной формы.

– Как зачем?! Гнездо вам устроил, надо будет, всегда камень сюда навяжете… он и сделается пяти пудов! Хорош, что ли? А то переделаю.

– Пойдет. – Данила приподнял якорь, пробуя на вес.

– Не вешай, говорю, три пуда! Вы когда же назад думаете?

– Да кто знает? – Данила прислонил якорь к стене.

– Сходить с вами на низá, второй год здесь, а никуда еще не был. Казаки брешут, Лена больно уж хороша река, нигде, мол, таких берегов нет.

– Так и есть, не брешут.

– Ну-ну. – Кузнец думал о чем-то. – Дьяк говорит, пушки в Жиганах порвало, да оружье ребятам починить…

– Сколь же должны за работу?

– Да тьфу, выпить пришли с кем жбанчик, и лады. А то и не надо ничего, возьми меня с собой!

Данила смотрел, не понимая, серьезно ли говорит или дури́т. Михайла всегда так, с добродушным смешком разговаривал.

– Айда, чего же…

– Вы вино-то с собой везете? – Кузнец закрыл остывающий горн заслонкой.

В широком проеме двери возникла уверенная фигура Урасова. Воевода постоял, строго вглядываясь в полумрак кузни, шагнул внутрь. Михайла дотянул из трубки и, намочив палец в бочке, осторожно ее загасил.

– Опять куришь, пес! Кнута ждешь?!