В него,

Обескураженные…

«Вот место…»

Вот место

нашего поцелуя.

Испекли его

мы устами

и упрятали

в птичье гнездо.

Потом поселились в дупле,

обмотались корою

и под ветром качались

вместе

с деревом,

гнездом,

поцелуем.

«Знаю, ночка, знаю…»

Знаю, ночка, знаю,

Что мигают звезды,

Что лежу под ними

За селом во ржице.

Но о чём страдают,

Но о чём мечтают

Те, что здесь со мною

Прячутся в ресницах.

Знаю, ночка, знаю,

Что пасусь в мечтаньях,

Только кто же, кто же

В этом виноватей —

Заблудилась девушка

В ласковых объятьях,

И домой дорожки

Не найти никак ей.

«Наши предки…»

Наши предки —

мечами тесаны до костей,

наши предки —

с копий кормлены по горло,

но твердыми глазами

они видели нас.

Наши отцы —

штыками татуированы,

наши отцы —

пулями сверлены насквозь,

но твердой кровью

они зачали нас.

«Лежит лицо на тротуаре…»

Лежит лицо на тротуаре.

Ну ж распознайте – это кто?

Мелькают мимо тени, пары,

Мчат бестолковые авто.

Лицо на путь упало косо,

Его обходят дни, как прах,

Когда-то так, худы и босы,

Валялись дети в будяках.

Ему бы крикнуть, только кожа

Дрожит больнее, чем струна.

Своё лицо найти не может

Какой-то человек средь нас.

Когда и от кого сбежало?

Зачем из глаз так рвётся крик?

Я подошел, а рядом ало

Светился вырванный язык.

«Не надо тёрна и тюрьмы…»

Не надо тёрна и тюрьмы,

Не надо гневаться ветрами,

Если упал я – подними

Всеми весенними ветвями.

И хмуро взгляд не отводи,

горят во мне столетий шрамы,

Если блуждаю, позови

Всеми напевными ручьями.

Я – твой огонь, а ты мой край.

Не будем враждовать сердцами,

Коль испугаюсь – покарай

Всеми свинцовыми дождями.

Пусть я должник. Не в этом суть.

Душой дороже, чем деньгами.

Если отчаюсь – позабудь

Всеми моими сыновьями.

«Во рту человека…»

Во рту человека

вулкан зашнурованный.

Заботливо отглаженные крылья

висят в шкафу

на гвоздике.

Стебли молчания

от пола до горла, до нёба.

Во рту человека

всё тот же

восход и закат солнца,

всё тот же

пейзаж зашнурованный.

Иногда в нем

заблещет молния.

А потом снова

глубокий

глубокий

вздох.

Крылья на гвоздике,

Изрядно поношенные,

Мышами изъеденные —

укладываем под дверь

и вытираем ноги.

Зачем нам летать, если стены, потолок,

воздух разрисованы крыльями?

Навзничь лежим на полу,

демонстрируем пальцем —

кому,

когда,

какие и как

приглянулись.

«В час ранний рождения солнца…»

В час ранний рождения солнца

деревья, прижатые к стенам,

боятся лестниц,

далёкие руки любимой

тоже страдают.

В час ранний рождения солнца,

ноги взбивают пыль,

над кирпичной вазой

седое дитя дыма