– Стойте!

Незнакомец вытащил из кармана другую руку, в ней был зажат кинжал. «Как нелепо», – подумал папа и повторил вслух:

– Нелепо.

– Умереть – нет. Нелепо жить.

– Ну что ж, тем лучше!

«Умирать подобно ночной птице, пригвожденной к створке деревянного окна в сарае – тоже нелепо», – впервые задумался он и заговорил с каким-то горделивым смирением:

– Вы ненавидите не меня, а его! И указал на заросли, где валялось распятие.

– На что вы надеетесь? – ухмыльнулся другой. – Его я люблю, – и добавил с яростью: – Вернее, любил бы, если бы не вы.

– Я?

– Вы, глава и приспешники.

– Присядем, – предложил старик.

– И мирно побеседуем? Довольно! Двадцать веков вы нас умасливаете добренькими речами. Двадцать веков пытаетесь превратить волков в раболепных псов.

– Только однажды волк стал преданным и кротким, как собака, благодаря любви, которую в него вдохнул святой Франциск. Кстати, – он смотрел на незнакомца в упор (ему казалось, что он с давних пор знает и любит это лицо), кстати, чем волки лучше собак?

– Они свободны!

– Говорите потише: сюда могут прийти.

Тот, сбитый с толку, смущенно взглянул на папу, потом на кинжал, спрятал его в карман и сел первым.

– Они свободны, – повторил он тихо, – а мы – нет.

– Пожалуй, вы правы, говоря обо мне, о священниках, о христианах, наконец, но вы, разве вы не «свободны»?

– Как человек в горящем доме! Из-за вас на земле стало нечем дышать!

– Вы словно заблудились на дне шахты и ищете выход, но при этом отказываетесь от пути к свету, указанному нами, – в голосе человека в белом прозвучала строгость, о которой он тут же пожалел.

– Все выходы закрыты, все! О, вы надежно их стережете! Всякий раз, как я пытался вырваться, кто-то из ваших был начеку. Преграды на пути к счастью! Преграды на пути к любви!

– Несчастный, – папа поднялся, – бедное дитя! Мы и есть Любовь, мы не служим ничему, кроме Любви.

Его рука, украшенная массивным перстнем, потянулась к худому плечу, но неизвестный отшатнулся.

– Вы – маленький мальчик, взывающий к отцу о помощи…

– К кому? К толстяку, нашпигованному сладкими речами, которому курят фимиам во всем мире? Запертому во дворце, охраняемому, точно музейный экспонат, швейцарцами с алебардами… Что вы знаете о наших муках?

– Возможно, толстый человек в белом наряде (его голос срывался от волнения, удушье сдавило грудь, он был как в агонии) ничем вам не поможет, да простит его за это Господь! Но по всему свету вы встретите людей в черных сутанах, худых и бедных, как вы, они позаботятся о вас.

– Ваши кюре? Да что они могут?..

– Я не говорю, что они избавят вас от страданий, но хотя бы переложат их на свои плечи, подобно ему, несшему на себе крест… Поднимите, – произнес он властно и, смягчившись, добавил, – пожалуйста.

Немного помедлив, молодой человек нагнулся, раздвинул ветки и стремительно выпрямился, бросив папе золотой крест.

– Спасибо, – прошептал старик.

До боли сжав в руке распятие, он чувствовал, как четыре гвоздя впиваются в его плоть. «Господи Всевышний, – молил он, – не покидай меня. И его… Нет, нас, Господи…»

– Не можете без этой погремушки! Вы, верховный владыка!

– Вы преувеличиваете: все не так просто…

– Наоборот, очень просто! Вы вынимаете из люльки и укладываете в могилу; никогда не оставляете нас в покое. Вы заодно с теми, кто властвует, кто платит и кто судит. Священник, как тень, прячется за спиной банкира и предпринимателя. Распятие участвует в судах, духовник сопровождает палача. В военное время у вас офицерское звание. Вы всегда там, где смерть и насилие!

– Вы упиваетесь своими же словами, – сказал папа с холодком: он ставил рассудок выше эмоций и терпеть не мог высокопарных фраз. – Если бы служители Церкви не присутствовали в тюрьмах и на полях сражений, вы упрекнули бы их в этом.

Неизвестный подошел так близко, что он ощутил на лице его горячее дыхание. «Огненное сердце… Неистовое, неукротимое, – подумал папа. – Если бы он знал, как я его люблю, насколько достойнее меня он в этот миг».

– Я обвиняю вас в том, что до сих пор существуют тюрьмы и поля сражений. А приговор вам выношу не я, а ваш распятый!

Старческая рука крепко сжала крест, словно сросшись с ним.

– Двадцать веков неудач… И несмотря на это – двадцать веков святости!

– Знаю. Еще одна уловка! Не будь негодяев, откуда взялись бы святые! В чем состояла бы «добродетель» в справедливо устроенном мире? Чтобы взрастить ваши розочки, вам необходим навоз; только мне надоело жить в этом дерьме!

– Я не строю себе иллюзий, просто пытаюсь понять.

– Вы смиряетесь, только и всего.

– Нет, принимаю, – старик выпрямился во весь рост, – мне недолго осталось жить, но я принимаю этот мир и по мере сил буду пытаться решать его трудные задачи. Вы же отвергаете все целиком. Так намного легче!

«Нет, – вдруг подумалось ему, – я неправ: отчаяние – это совсем не легко».

Тот хотел было возразить, но папа знаком приказал ему молчать.

– Но…

– Теперь вы ни слова!.. Слышите, сюда идут…

Он различил легкие торопливые шаги на песчаной аллее.

– Спрячьтесь в зарослях, там, откуда появились… Поскорее! Тот неохотно подчинился.

«Я опутал его словами, – подумал папа, – но ни в чем не убедил. А с чем, собственно, он должен был согласиться? Как оправдать и объяснить наш жестокий мир? История его жизни заключена в одном слове: нелюбимый. Потерял веру в людей, разучился любить: одинокий, потерянный. И таких миллионы…»

К нему подошли двое молодых секретарей, еще не дослужившихся до красной кардинальской шапочки и фиолетовой епископской мантии.

– Святой отец, извините за беспокойство.

– Нас прислал кардинал С.

– Вы едва переводите дух, дети мои!

– Их преосвященствам пора на аэродром. Кардинал беспокоится, что беседа окажется слишком короткой для обсуждения столь важных проблем.

– Да, я в курсе. Передайте ему… скажите: все решится в установленном порядке, и пусть послы потрудятся немного подождать.

Секретари были явно озадачены. Тот, что постарше, осторожно заметил:

– Его преосвященство сказал мне еще: «Передайте святому отцу – каждая минута на счету…»

Папа улыбнулся, хотя глаза его погрустнели.

– Ответьте его преосвященству, что это я понял еще семьдесят лет назад… Нет, лучше передайте ему, что я прошу прощения за опоздание, и пусть он извинится за меня перед папскими послами. Ступайте!

Едва они скрылись из виду, из-за кустов показался неизвестный. Он тяжело дышал, папа был поражен его мертвенной бледностью.

– Почему вы их не позвали? Двое против одного…

– Не об этом речь, – рассердился старик, – диалог душ – не сюжет для детектива. («Нелюбимый… нелюбимый…» – отдавалось в нем). – Ваша мать умерла? – спросил он резко.

– Да. И ребенок мой умер, мать его меня бросила, я потерял работу, здоровье – ну и что из этого?

«Посланник сирот, безработных, отверженных, скорбящих, убогих, – святой отец едва удержался от молитвенного жеста, – четверть человечества внимает моим словам. Мне дано изречь, но не утешить! На что же я гожусь?» Он с горечью осознал свое бессилие. Такие греховные мысли не раз посещали его, подобно неуловимым трещинкам в хрустале, они служили лазейкой дьявола, оскверняя кристально чистую душу. Он заговорил очень быстро:

– Я могу лишь говорить с вами, это ничтожно мало. Только Он один владел словами, которые исцеляют, воскрешают… Неважно, что вы думаете обо мне, не переставайте верить Ему!

– Как! – закричал тот, – я корчусь от боли, а вы мне читаете катехизис? Подыхаю, а вы хотите, чтобы я воспылал к вашему бородачу?

– Да это же вы! – поднявшись, дрожащим пальцем он указывал на незнакомца. – Покинутый родными, осужденный родом людским, один-одинешенек в Оливковом саду: это вы! Никогда, никогда вы с Ним не были так близки!

– Сейчас не время для проповеди, – сказал тот дрогнувшим голосом. – Со мной нет никого, ни Его, ни вас – никого! – В его голосе зазвучали высокомерные нотки.