На тот случай, когда мне приходится идти в школу (а это одна из самых ужасных вещей в обязательном мире) или когда наступает вечер и мне не разрешают выходить одному, у меня есть свой способ возвращаться в реальный мир. Мне даже не нужно закрывать глаза, я просто замираю и ухожу, навещая его в своих мыслях. Иногда это оказывается более увлекательным, чем отправиться туда пешком, ведь тогда я мне хватает смелости сделать то, чего я смертельно боюсь. Например, переплыть излучину Пасо дель Солдадо. Это могут делать только взрослые; здесь река разливается на всю ширину, и говорят, что её глубины хватит, чтобы скрыть королевскую пальму. Я знаю, что однажды сделаю это во плоти, но пока что я тренируюсь в голове. Единственная проблема заключается в том, что когда я плыву брассом, на середине пути я могу увидеть речное ложе, на котором всегда лежат запутавшиеся в тине утопленники, и они улыбнутся и позовут меня. В другой раз я замечаю чешуйчатый хребет морской змеи, к которому чуть было не прикоснулся.

Сегодня мы уезжаем в Гавану, потому что мой отец нашёл там работу. Я спросил моего дядю Анхелито, а он разговаривает со мной больше других, какая она, Гавана? Думаю, что она мне не особенно понравится. Говорят, что она как наш посёлок, только в десять раз больше. Стало быть, я увижу десять Панчит, пересчитывающих картофель, десять Гуакар, и у каждого по худой кобыле, десять Кук, развешивающих выстиранное бельё, и весь прочий театр, тоже в десятикратном количестве. Обязательная жизнь будет в десять раз изощрённее, и в десять раз увеличится толпа, бегающая из стороны в сторону с шушуканьем: «поторапливайтесь, он уже идёт», когда я подхожу к углу и огибаю его, чтобы увидеть то, на что стало в десять раз утомительнее смотреть. Единственное, что меня привлекает, – это море, о котором мне рассказали. Говорят, что оно в десять раз больше реки, и что у него не видно противоположного берега. Не могу понять как, но если это правда, то реальный мир Гаваны должен как-то соотноситься с этим морем. Сколько в этом мире ос и рыб?.. И вот я спрашиваю себя, кто назовёт мне имена птиц, где находится дворик с гранатовым деревом, и можно ли увидеть в нём Мириту. Понятно, что я ничего этого не знаю. Я не могу даже вообразить, сколько известий принесут облака, каких размеров будет водяной глаз в такой огромной реке, и сколько утопленников и змей захотят нагнать на меня страх, когда я решусь нанести морю визит не в своей голове, а наяву.

Перевод с испанского А. Щетникова

Из австрийской поэзии

Георг Тракль

Плач

Сон да смерть в оперенье орлином

По ночам будоражат затылок.

Над златым человеческим ликом

Ледяною сомкнулась волной

Вечность, и на дикие рифы

Напоролась пурпурная плоть.

Вот и стонет жалобно голос

По-над морем.

О, сестрица тоски штормовой,

Посмотри, как под звездами тонет

Жалкий челн,

Как немотствует ночь.

Вороны

Кружат над черным перелеском,

На кронах голосят. Олень

Встревожен, внюхиваясь в тень

Их крыльев, поднят криком резким.

Они колеблют до основ

Округу, и скудеют нивы,

И ждут, нахмурясь прозорливо,

Беды от этих крикунов.

Их падаль сладкая зовет

На север, и взмывает стая.

И воздух связки надрывает

Под траурный их перелет.

Гродек

Смерть по ночам доспехами гремит

В осенней чаще, в поле золотом,

На голубых озерах, и мрачнеет солнце,

Закатываясь. Ночь омывает

Погибших воинов, их дикий вопль,

Извергнутый из рваных ртов.

Но там, на выпасе, растет

Красное облако, пристанище гневного бога —

Лунная свежесть пролитой крови.

Все дороги ведут к черному пеплу.

Под золотою сенью звезд

Тени сестриц в спящем лесу колеблются,

Приветствуя душу героя, его окровавленный лик.

В камышах им чуть слышно вторят

черные флейты осени.

О, гордячка-печаль! Твои алтари —

Полымя духа – сегодня питает великая скорбь

Нерожденных потомков.

Хоэнбург

В доме пусто. Бродит осень в комнатах;

Изливается луна сонатой.

На окраине хмурого леса проснешься.

Думам твоим конца нет: белоснежный лик человека —

Нипочем ему времени шум.

Зеленая ветка склонилась над грезами.

Вечер и Крест;

Пурпурные руки певца приласкали

Звезду,

Встающую в окне осиротелом.

Такая тьма, что содрогнется путник

И, поднимая веки, вдаль посмотрит

На человечью долю. Серебристый в коридоре

шепот ветра.

Топь

Попутный ветер черный. Шепчет тростник иссохший

В топях безгласных. По стылому небу

Дикие птицы проносятся

Над хлябью сумрачной.

Смятение. В гнилых лачугах

Бьет матовым крылом распад.

Калики-деревца на ветер плачутся.

В таверне сумрачно. Дорога к дому

Оправлена в молчанье стад печальных.

Ночь наступает. В серебристых водах

клокочут жабы.

Элису