— Скажи, как тебя зовут, малыш? — начал я как можно более мягким голосом. Кстати, вы не знаете, почему мы всегда принимаемся спрашивать малышей, как их зовут? Может, мы считаем, что упоминание имени сделает их капельку взрослее? Вам ведь не придет в голову обратиться к взрослому человеку с вопросом, как его зовут, не так ли? Как бы там ни было, я почувствовал настоятельную необходимость узнать его имя, но, поскольку он не ответил на мой вопрос, я повторил его более громким тоном: — Так как же тебя зовут, малыш, а?
— А тебя как зовут? — отвечал он, даже не поглядев на меня.
Я вежливо представился, назвав свое имя; в самом деле, он был слишком мал, чтобы сердиться на него.
— Герцог какой-нибудь, а? — спросил он, мельком взглянув на меня, и опять продолжил заниматься своим делом.
— Да нет, никакой я не Герцог, — несколько смущенным тоном признался я.
— Э, да ты такой великан, что впору и двум Герцогам, — проговорил малыш. — Ну, тогда вы хоть Лорд такой-то?
— Увы, — отвечал я, чувствуя себя ужасно пристыженным. — Никакого титула у меня нет.
Фей, видимо, подумал, что в таком случае со мной нечего и разговаривать, поскольку он тихонько продолжал рыться в земле и рвать цветочные лепестки на мелкие кусочки.
Так прошло несколько минут, и я решил попытать счастья опять:
— Пожалуйста, скажи, как тебя зовут.
— Бруно, — тотчас ответил мальчуган. — А что же ты сразу не сказал «пожалуйста»?
«Потому что это нечто такое, что мы обычно оставляем в детской», — подумал я, мысленно вернувшись на много лет назад (почти что на сто, если быть совсем точным), в те времена, когда я был совсем ребенком. Но тут мне пришла в голову одна мысль, и я опять спросил его:
— А ты не из тех Фей, которые учат маленьких детей добру?
— Да, иной раз приходится, — отвечал Бруно, — но мне это ужасно надоело. — С этими словами он ловко разломил анютину глазку пополам и мигом разорвал ее на мелкие кусочки.
— Чем это ты занимаешься, Бруно? — спросил я.
— Порчу сад Сильвии. — Таков был ответ мальчугана. Продолжая рвать и топтать цветы, он бормотал себе под нос: — У, противная вредина! Не отпускала меня утром поиграть: приготовь, видите ли, сперва уроки! Подумаешь, уроки! Ну ничего, я тебе покажу!
— Ах, Бруно, не делай этого! Перестань! — воскликнул я. — Ты знаешь, что такое месть? О, месть — это ужасная, жестокая, дикая вещь!
— Месть? — спросил Бруно. — Как забавно! Я думаю, ты называешь ее жестокой и ужасной потому, что в ней может уместьиться много всяких дикостей.
— Да нет, не поэтому, — пояснил я. — Я имею в виду месть как отмщение (я произнес эти слова медленно и внятно.) Однако я не мог не признать, что толкование Бруно тоже как нельзя лучше подходит к этому слову.
— Надо же! — проговорил Бруно, широко открыв глаза и не пытаясь повторять за мной это слово.
— Давай! Попробуй-ка произнести его, малыш! — вежливо проговорил я. — Ме-э-эсть! Ме-э-эсть!
Но Бруно в ответ только покачал своей крошечной головкой и сказал, что не хочет, что его губки устроены иначе и просто не смогут воспроизвести форму этого слова… И чем больше я смеялся над этими возражениями, тем больше мрачнел бедный мальчуган.
— Ну, не беда, малыш! — сказал я. — Не могу ли я чем-нибудь помочь тебе, а?
— Да, пожалуйста, — немного успокоившись, отвечал Бруно. — Дело в том, что мне хочется узнать, чем бы я мог еще больше досадить ей. О, ты не знаешь, как трудно заставить ее выйти из себя!
— Ну-ка, послушай, Бруно! Я научу тебя самому поразительному способу мести!
— Чему-нибудь такому, что поразит ее? — воскликнул он, и глазки у него так и засверкали.
— Именно. Такому, что просто-напросто поразит ее. Первым делом мы повыдергаем все сорняки в ее саду. Погляди, сколько их здесь: скоро и цветов не будет видно.
— Но ведь это же не месть! — воскликнул Бруно.
— А потом, — продолжал я, не обращая внимания на его возражения, — мы польем самую высокую клумбу. Погляди-ка, на ней совсем пересохла земля!
Бруно недоверчиво поглядел на меня, но на этот раз ничего не сказал.
— А после этого, — продолжал я, — надо хоть немного поправить дорожки в саду. Я думаю, тебе вполне по силам повыдергать всю крапиву: вон сколько ее здесь. У тебя это ловко получится!
— Да что такое ты говоришь? — нетерпеливо прервал меня Бруно. — Она ничуть не рассердится из-за этого!
— Неужели? — невинным тоном отвечал я. — А потом, после всего этого, мы положим на клумбы всякие красивые камешки, чтобы отделить одни цветы от других. Уж это-то наверняка поразит ее, поверь мне.
Бруно повернулся и изумленно уставился на меня. Наконец в его глазах засверкали странные искорки, и он сказал, вкладывая в слова какой-то особый смысл:
— Что ж, это очень мило. Давай уложим камешки рядами: красные к красным, синие к синим…
— Так и сделаем, — отвечал я. — Кстати: какие цветы больше всего любит Сильвия?
Бруно засунул пальчик в рот и немного пососал его, прежде чем ответить.
— Фиалки, — наконец сказал он.
— Вон там, возле ручья — красивая клумба фиалок…
— Пойдем поскорее туда! — радостно подскочив, воскликнул Бруно. — Пошли! Держись за мою руку, и я провожу тебя туда. Трава здесь очень густая…
При этих словах моего маленького собеседника я не мог удержаться от смеха.
— Ну нет, Бруно, — отвечал я, — давай подумаем, чем бы нам сперва заняться. У нас ведь уйма дел, сам видишь.
— Ладно, давай подумаем, — отозвался Бруно и опять принялся посасывать палец, усевшись прямо на дохлую мышку.
— Для чего тебе эта мышка? — воскликнул я. — Давай лучше закопаем ее или выбросим в ручей.
— А чем же мы будем мерить грядки в саду? — воскликнул Бруно. — Нет, без нее нам никак не обойтись. Ведь каждая грядка у нас — три с половиной мышки длиной и две шириной.
С этими слова он схватил мышку за хвост, чтобы показать, как они ею пользуются, но я остановил его, боясь, что феерическое состояние рассеется прежде, чем мы успеем обработать садик, а тогда я уж точно никогда не увижу ни его, ни Сильвии.
— Мне кажется, тебе лучше всего заняться прополкой клумб, а я буду разбирать камешки, чтобы украсить ими грядки и все прочее.
— Ладно! — воскликнул Бруно. — А пока мы будет заниматься этим, я расскажу тебе о гусеницах, хорошо?
— Что ж, послушаем о гусеницах, — отозвался я, набрав целую горсть камешков и принимаясь разбирать их по цветам и оттенкам.
А Бруно заговорил быстро и негромко, словно разговаривая сам с собой:
— Вчера я видел двух маленьких гусениц, сидевших на берегу ручья у того самого места, где ты вышел из леса. Они были совсем зеленые, а глазки у них — желтые; но меня они не видели. Одна из них несла крылышко мотылька — ну, такое буро-зеленое, совсем сухое, с волосиками. Кушать его она не собиралась, и я подумал, что она хочет сделать из него себе плащ на зиму.
— Возможно, — отвечал я, потому что последние слова Бруно произнес вопросительным тоном и поглядел на меня, словно ожидая ответа.
Этого для малыша оказалось вполне достаточно, и он торопливо продолжал рассказ:
— И знаешь, она не хотела, чтобы другая гусеница увидела это самое крылышко, и попыталась поскорее утащить его, отчаянно перебирая всеми своими левыми лапками. И разумеется, после этого она тут же перевернулась.
— После чего — этого? — отозвался я, услышав последние слова. По правде сказать, я слушал его не слишком внимательно.
— Перевернулась, — решительно повторил Бруно, — если ты когда-нибудь видел перевернувшуюся гусеницу, ты сам поймешь, насколько это серьезно, и не будешь подшучивать надо мной. А я больше ни слова не скажу!
— Ну что ты, что ты, Бруно, я и не думал смеяться. Погляди сам, я совершенно серьезен.
Но Бруно только сложил ручки.
— Нет, не уговаривай меня. Я видел, как у тебя в глазах блеснул свет, похожий на свет Луны.
— Неужели я настолько похож на Луну, Бруно? — изумленно спросил я.
