— Олесь… чёрт… — он почти рычит, и его руки тянут меня вниз, чтобы снова поймать мои губы. Поцелуй выходит жёстким, почти болезненным, но я не хочу иначе. Я хочу всё — его ярость, его тепло, его обещания.

Каждое движение — это борьба, но не друг с другом, а с миром, который пытался нас разлучить. Я чувствую, как напряжение внутри меня нарастает, как оно сжимает всё моё тело, и я знаю, что он близко — его дыхание становится рваным, его хватка сильнее.

— Борис… — я шепчу его имя, как молитву, и он отвечает, срываясь, сжимая меня так, будто я — единственное, что держит его в этом мире.

Мы достигаем пика вместе, и на мгновение всё замирает — нет ни боли, ни страха, только мы, сплетённые в этом жаре, в этом обещании. Я падаю на его грудь, тяжело дыша, а его руки обнимают меня, крепко, надёжно.

Его сердце бьётся под моим ухом, и я знаю — он не отпустит. Никогда.

ГЛАВА 25.

ГЛАВА 25.

ГЛАВА 25.

Дом полон голосов, запахов, смеха. Дети носятся, визжат, собака тянется за ними по залу, а я вместе с мамой и Мадиной таскаю блюда. На кухне тесно от пара и ароматов, на столе уже горы еды, и у меня в голове только одно: всё должно быть идеально. Сегодня мой день, и впервые за долгое время я хочу чувствовать себя хозяйкой настоящего дома, а не гостьей в чужой жизни.

Я выхожу в гостиную с блюдами, осторожно, чтобы не расплескать соус, ставлю их на стол и только тогда чувствую, как чьи-то сильные руки хватают меня за талию. Я вздрагиваю и понимаю — это Борис. Он притягивает меня к себе, крепко, властно, так, что воздух перехватывает.

Его губы находят мою шею, горячие, жадные. Дыхание щекочет кожу, от каждого касания у меня по телу бегут мурашки. Он сжимает мои ягодицы, грубо, как будто хочет убедиться, что я принадлежу только ему. Его ладони скользят вверх по спине, пальцы играют с краем платья, а губы тянутся всё выше — к уху, к линии подбородка, к моим губам.

Поцелуй обрушивается неожиданно — тяжёлый, настойчивый, без права на отказ. Я отвечаю, и в этот миг мир сужается только до его дыхания и моих дрожащих коленей.

— Боря… — выдыхаю, когда он ненадолго отпускает, чтобы вдохнуть. Пытаюсь вывернуться, но он прижимает сильнее. — Отпусти, мама ждёт, мне помочь надо…

Он ворчит, словно медведь, снова вжимает в себя и шепчет в самое ухо:

— Потом. Сейчас ты моя.

Я смеюсь, вырываюсь, отталкиваю его руками.

— Потом ночью, — обещаю тихо, заглядывая в его глаза. — За то, что ты исполняешь мои мечты… я исполню твои.

Он шутливо рычит, как будто зверь на охоте, но отпускает меня.

— Фас, Цезарь!

Я оборачиваюсь. И замираю. Цезарь стоит неподвижно, серьёзно, будто понял приказ. Его янтарные глаза смотрят прямо на меня.

— Иди ко мне, мальчик, — зову мягко.

В одно мгновение он срывается с места и радостно летит ко мне, облизывает руки, лицо, едва не сбивает с ног. Я смеюсь, глажу его по шерсти, а сердце согревается: даже собака слушается меня, а не его.

Борис смеётся в полный голос, разводит руками.

— Предатель! — и в шутку качает головой. — Даже этого монстра ты смогла приручить.

Я улыбаюсь, чувствуя себя сильной и счастливой, этот дом, этот стол, эти люди, муж — моя настоящая семья. Мы уже усаживаемся, чтобы поесть. Борис открывает шампанское, готовый сказать тост.

Звонок в дверь.

— Я сама, — говорю, вытираю руки о полотенце и иду открывать.

На пороге — Ульяна. Сестра стоит в красивом платье, яркая, эффектная, но с прищуром, который я слишком хорошо знаю. Я радостно восклицаю, обнимаю её:

— Ну наконец-то! Я думала, ты не придёшь.

— Я не одна, — улыбается она и чуть отступает. Рядом появляется мужчина — высокий, ухоженный, с уверенным взглядом. — Это Антон.

У меня внутри что-то обрывается. Антон. Бывший сотрудник Давыдова. У меня кипит в крови желание его выставить. Но я показываю куда идти и целую сестру за подарок.

За столом сразу становится тише, будто кто-то убавил звук. Даже дети на миг замерли, переглянулись и, чтобы не мешать взрослым, обняли свою мать и убежали во двор к бассейну.

Но Борис поднимается, подходит к Ульяне, целует её в щёку и мягко, почти галантно, отодвигает для неё стул.

— Проходи. Рад, что ты с нами.

И я вижу, как Ульяна тает под этим жестом. Как будто это она хозяйка праздника. Но мне всё равно тепло: он принимает мою семью, всех до одного. Даже тех, кого, может быть, ненавидит.

Все кивают, благодарят, а я смотрю на него и думаю, что счастлива. По-настоящему.

И тут Ульяна, которая весь вечер молчала, словно воды в рот набрала, откладывает бокал и вдруг выдаёт:

— Вот интересно даже. Почему вы, миллионеры, выбираете таких замухрышек, как Олеся?

Вилка выпадает у мамы из рук. За столом повисает тишина.

— Она же ничего из себя не представляет, — продолжает сестра, словно не замечая этого. — Всю жизнь плыла по течению. А тут ей падает шанс, и вы, Борис, вдруг становитесь её ручным псом. Бросаете свою сногсшибательную Миланику. Даже ваш пёс теперь лежит у её ног, а не у ваших.

— Ульяна… — мама пытается её остановить, но сестра поднимает ладонь.

— Нет, дайте я скажу, — Ульяна отмахивается от маминых попыток её остановить. — Мне просто любопытно. Может, это комплексы? Знаете, неполноценности. Вы нашли себе не сильную женщину, а слабую. Чтобы смотрела на вас снизу-вверх, в рот заглядывала.

Я сижу, как прибитая к стулу. Сердце колотится в висках, словно кто-то бьёт молотком изнутри. Ладони холодные, пальцы немеют. Я даже не чувствую вилку в руках, будто она стала частью меня. В груди давит так, что невозможно вдохнуть.

Все говорят одновременно: папа шикает, мама умоляет замолчать, Галина поспешно уносит тарелки, делая вид, что ничего не слышит. Борис спокойно смотрит на Ульяну, и от этого спокойствия становится ещё страшнее. Я боюсь, что сейчас он усмехнётся, кивнёт — и всё подтвердит.

А я думаю только об одном: почему она пришла именно сегодня. Зачем притащила Антона. И где мне взять силы встать, сбежать отсюда, хоть на кухню, хоть в пустую комнату, лишь бы не слышать.

— А может, ты дурочка думаешь, что он любит тебя… — голос сестры становится тягучим, ядовитым. Она улыбается, и от этой улыбки у меня по коже бегут мурашки. — Разве любящий человек стал бы устраивать похищение собственной жены?

Мир вокруг будто проваливается. Я слышу, как кто-то роняет ложку, но не могу повернуть головы. Горло сжимает так, что кажется, я задохнусь.

— Ну, что смотришь? — Ульяна склоняет голову набок, её глаза сверкают злобой. — Думала, враги? А самый главный враг рядом.

Мне хочется вскочить, выбежать из-за стола, спрятаться, не слышать этих слов. Но ноги словно прибиты к полу. Я только сильнее вцепляюсь в край стола, ногти впиваются в дерево.

ГЛАВА 26.

Глава 26.

Глава 26.

Все смотрят на Борю. Ждут его реакции. Ждут моей. А я будто перестаю быть здесь — в этом шумном, полном света и еды доме. Меня втягивает в другое пространство, в бетонную комнату без окон, где я когда-то сидела прикованная к батарее. Внутри всё снова сжимается, как тогда: тяжёлое дыхание, липкая темнота, гул шагов за дверью. Я снова там. И так же, как в тот день, сердце грохочет так, что кажется — стены должны дрожать вместе со мной.

Я медленно тону в этом ужасе, почти перестаю слышать голоса за столом. Но вместе со страхом в памяти оживает другой момент — тот самый. Когда дверь распахнулась, и я увидела его. Борю. Не тень, не сон, не выдумку — а настоящего. Сердце тогда вырвалось из груди не от ужаса, а от счастья: я жива. Я выбралась. Я люблю. И больше никогда не будет той тьмы, только свет. Свет, в котором рядом со мной любимый мужчина.

Теперь я понимаю его вечное чувство вины, его настойчивые попытки оградить меня от всего, облегчить каждый мой день, окружить вниманием. Его грубую нежность, его неуклюжие заботы, его молчаливые подарки. Он грубый, несносный, жестокий с другими — но не со мной. Никогда не со мной. И не с теми, кого люблю я.