- А ты не помнишь меня, Лиза?

- Почему я должна вас помнить? Мы никогда не встречались.

- Встречались, Лиз. Встречались. Твой тогда еще жених подставил меня сильно и отдал тебя, чтобы остаться в живых. Сказал, что ты целка.

- Вы врете.

- Помнишь свою первую брачную ночь, Лиза? Так вот, это был я.

***

Медсестра Лиза живет обычной жизнью. Воспитывает сына, помогает матери, пытается закрыть кредиты. В этот уютный мирок врывается Марат Мусаев, бизнесмен, криминальный авторитет и просто подонок, который уверен, что Лиза враг и скоро его подставит. Они бы так и ненавидели друг друга за настоящее, за прошлое, если бы не тайна, которая свяжет их навсегда.

ГЛАВА 24.

ГЛАВА 24.

ГЛАВА 24.

Белый свет больницы режет глаза, будто ножом. После той темноты он кажется нереальным — слишком ярким, слишком чистым. Пахнет антисептиком и чем-то сладким, противным. Я щурюсь, пытаюсь привыкнуть, но глаза всё равно слезятся.

Меня укладывают на кушетку. Холодный винил липнет к спине, я вздрагиваю. Руки дрожат, когда медсестра берёт их в свои ладони — осторожно, как будто боится сломать. Щёлкают ножницы, повязка режется, и я слышу свой собственный стон, хотя стараюсь молчать.

Борис стоит рядом. Высокий, тёмный, угловатый. На фоне этих белых стен он кажется ещё грубее, ещё чужее. Но именно его я ищу глазами, цепляюсь за каждое его движение. Он смотрит мрачно, стиснув челюсть, будто винит себя. И от этого в груди щемит ещё сильнее.

— Не уходи, — вырывается у меня, когда медсестра что-то спрашивает. Я даже не слышу её слов. Протягиваю к нему руки, царапаю воздух, пока не дотягиваюсь до его пальцев. Сжимаю так, будто это последнее, что у меня есть. — Борис, не уходи.

Он садится ближе, пальцы его осторожно накрывают мои. Холодные, крепкие.

Я тянусь к нему, губами к губам. Сначала робко, потом смелее. Целую, дрожа, впиваюсь, будто хочу убедиться, что он настоящий, что я не в том коридоре из сна. Он отвечает, коротко, но я чувствую — отвечает.

— Тебе надо отдохнуть, — шепчет он, когда я отстраняюсь. Его ладонь скользит по моим волосам, пряди липнут к щеке.

— Я не хочу снова оставаться одна, — слова летят сами, сбиваясь, захлёбываясь. Я чувствую, как сердце колотится, и если не выскажу это сейчас — взорвусь. — Ты не понимаешь, Борис. Я думала, всё. Что не выберусь. Что сгнию там. А знаешь, о чём думала всё это время? Не о маме, не о детстве. О тебе. Что если ты… если ты всё-таки любишь, то придёшь.

Он молчит. Смотрит так, что трудно дышать.

— Я поняла… что люблю тебя, — слова хлещут, как кровь из разрезанной вены. — И не хочу больше делить. Ни с кем. Если ты ещё раз с кем-то переспишь — хоть раз, хоть на минуту — дай мне развод. Просто дай. Я не вынесу.

Я говорю быстро, не дыша. Кажется, что если остановлюсь — потеряю всё.

— Я всё вынесу, Борис. Всё, кроме этого. Я хочу быть только твоей. Я ждала тебя всё это время. И больше не хочу ждать.

Голос срывается. Я жду, что он скажет. Но он молчит. Только глаза у него — такие, будто там тоже война.

Я замираю, прижавшись лбом к его губам, и шепчу, почти не слышно:

— Пожалуйста, не уходи.

Его руки скользят по моим плечам, медленно, словно он хочет запомнить каждый изгиб моей кожи.

Его пальцы тёплые, но от их прикосновений по телу бегут мурашки.

Борис смотрит мне в глаза, и в его взгляде — смесь желания и чего-то большего, чего-то, что заставляет моё сердце сжиматься.

Его жадные губы касаются моей шеи, мягко, почти невесомо, и я вздрагиваю, когда его дыхание обжигает кожу.

Он целует меня там, где пульс бьётся быстрее, а потом ниже, к ключицам, задерживаясь, будто пробуя меня на вкус.

Его ладони опускаются к моим рёбрам, обводят их, словно рисуя контуры, а затем скользят к груди. Касается меня осторожно, но с такой уверенностью, что я не могу сдержать тихий стон.

Грубые пальцы дразнят, ласкают, и я чувствую, как всё моё тело отзывается, как оно оживает под сильными руками.

Борис не торопится, и это почти мучение — медленные, уверенные движения, губы, которые теперь находят мою грудь, заставляют меня выгибаться навстречу.

— Олесь… — его голос низкий, хриплый, как будто он сдерживает себя из последних сил. — Я хочу, чтобы ты чувствовала всё. Меня. То как я тебя хочу. Понимаешь?

Я киваю, не в силах ответить, только тянусь к нему, цепляясь за широкие, мускулистые плечи.

Его руки скользят ниже, к моим бёдрам, и он мягко, но твёрдо раздвигает мои ноги.

Тяжелый взгляд не отрывается от моего, и в нём — обещание, что это не просто момент, это то, как всё должно было быть. Как должен был быть наш первый раз.

Борис наклоняется, целуя внутреннюю сторону моего бедра, и я задыхаюсь от этой нежности, от того, как его губы задерживаются, как будто он хочет выгравировать этот момент в вечности.

А потом он поднимается, его тело нависает надо мной, и я чувствую кончик члена — твёрдый, готовый, но всё ещё сдерживающий себя.

Он входит медленно, так медленно, что я ощущаю каждый сантиметр, каждый его рывок, полный контроля и заботы.

Это не просто страсть — это его способ сказать, что он здесь, что он мой, что он хочет, чтобы я запомнила это навсегда.

Я стону, мои пальцы впиваются в его спину, и он отвечает, двигаясь глубже, но всё ещё неспешно, давая мне время привыкнуть, почувствовать его полностью.

— Вот так… — шепчу я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций. Его движения становятся чуть увереннее, но он всё ещё держит ритм, который говорит:

«Это наше, это только начало».

Его губы находят мои, и поцелуй сливается с его толчками, глубокий, жадный, но полный той же нежности, что была в его первых прикосновениях.

Каждое его движение — это обещание, что всё, что было до, не имеет значения.

Есть только мы, здесь и сейчас, и этот момент, который он делает таким, каким должен был быть наш первый раз — полным любви, доверия и неудержимого желания.

Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, оставляя горячие следы. В миссионерской позе его тело нависает надо мной, тяжёлое, но не давящее — оно как щит, отгораживающий меня от всего, что было до этого момента.

Каждый толчок — это смесь ярости и отчаянной нежности, будто он пытается вытравить из меня всё, что причиняло боль.

Я цепляюсь за его плечи, ногти царапают кожу, и он рычит, низко, почти зверино, но не останавливается. Его дыхание сбивается, пот стекает по виску, падает на мою грудь, и я чувствую, как всё внутри меня сжимается от этого жара.

— Олеська, девочка моя… — хрипит он, и в его голосе — всё: обещание, боль, желание. Я не отвечаю, только притягиваю его ближе, впиваясь в его губы, пока мир не сужается до этого мгновения.

Он замедляется, и я чувствую, как его руки скользят по моим бокам, разворачивая меня. Теперь я лежу на боку, его грудь прижимается к моей спине, а горячее дыхание касается шеи. Его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая ногу, и он входит снова — медленно, глубоко, с такой силой, что я задыхаюсь от ощущения.

Его движения становятся резче, ритмичнее, каждый толчок отдаётся где-то глубоко внутри, заставляя меня стонать громче, чем я ожидала. Его губы находят мою шею, зубы слегка касаются кожи, и это почти слишком — слишком сильно, слишком близко.

— Борис… — шепчу я, и мой голос дрожит, почти срывается. Он отвечает только тяжёлым дыханием, его рука скользит по моему животу, прижимая меня ещё ближе, будто хочет стать частью меня.

Но я хочу большего. Я хочу видеть его, чувствовать его полностью. Я отталкиваю его, и он замирает, глядя на меня с удивлением, почти с тревогой. Но я не даю ему времени думать — переворачиваюсь, толкаю его на спину.

Матрас скрипит под его весом, и я сажусь сверху, чувствуя, как его руки тут же находят мои бёдра. Теперь я веду, и его глаза темнеют, когда я начинаю двигаться — сначала медленно, почти дразня, потом быстрее, глубже. Его пальцы впиваются в меня, направляя, но я не сдаюсь, задавая свой ритм. Его грудь вздымается, он стонет — низко, хрипло, и это звук, который я хочу слышать вечно.