— Рот закрой, — бросаю устало, но в голосе уже сталь. — Ты говоришь о моей жене.

Хочу пройти в ванную, но что-то меня цепляет, и я оборачиваюсь.

— Она приезжала?

— Ну да. — Улыбка у неё нервная, глаза блестят. — Когда ты с ней разведёшься?

— Никогда, — отвечаю, даже не моргнув. — Даже не мечтал. Мил, давай я тебе мужика нормального найду. Который обеспечит тебя.

— Передаёшь меня как вещь? — её голос дрожит, но не от боли — от злости.

— А ты и есть вещь, — смотрю прямо, спокойно, почти ласково. — Дорогая, красивая вещь.

— Сволочь! — она бросает это, как плевок.

— Нет, ну можешь, в принципе, пойти работать, — усмехаюсь, медленно прохожу мимо, подхватывая со стола телефон. — Думаю, ты отлично будешь смотреться на ресепшене ресторана. Пока тебе не надоест. А там… — делаю паузу, будто подбираю правильное слово, — пойдёшь в бордель. У меня, кстати, один приятель держит. Сократим твой путь до уличной шлюхи.

— Да пошёл ты! — визжит она, глаза наливаются красным. — Ненавижу тебя. И жену эту твою замухрышку ненавижу.

— Миланика, свали нахуй, — говорю ровно, даже без эмоций. — И так тошно.

Она поджимает губы, но голос всё-таки срывается на тонкий, приторный напев:

— Борюсик, а что насчёт мужчины?

Стою, слушаю её и смотрю… вниз. На себя. Мимолётная мысль цепляет — а когда я вообще успел подрочить?

— С тобой свяжутся, — бросаю, проходя мимо.

Её духи остаются в воздухе — тяжёлые, сладкие, с приторным оттенком, как дешёвый ликёр, который оставляет во рту тягучую горечь. Она ещё что-то бормочет, но я уже в ванной, включаю воду, смываю с себя запах её присутствия и всё то, что она мне когда-то казалась.

После душа провожу ладонью по холёной шерсти Цезаря — он, как всегда, встречает меня тяжёлым, внимательным взглядом, будто оценивает моё настроение. Морда чуть влажная, тёплая, пахнет свежей травой — видно, уже успел пробежаться по двору.

Шагаю на кухню, где у плиты колдует Оля. Запах свежезаваренного кофе и поджаренного хлеба встречает меня раньше, чем она сама. Оля кивает коротко, без лишних слов, переворачивает яичницу на сковороде.

— Зря вы встали, — бросает, даже не оборачиваясь.

— Мила говорит, тут Олеся была? — спрашиваю, беря чашку со стола.

— Ага. Всю ночь вас выхаживала, потом уехала в универ.

— Какой нахрен универ, — отрезаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я сказал дома сидеть. Её ведь могут похитить. Её могут похитить…. В голову приходит идея, как закончить эту волну покушений.

* * *

Через час в кабинете собирается вся моя охрана. Тяжёлые шаги по паркету, скрип стульев, запахи табака, дешёвого одеколона и кожаных курток. Пока они рассаживаются, я невольно возвращаюсь мыслями к Олесе.

Зачем ей это было нужно? Она ведь ненавидит меня и никогда не упускает случая напомнить об этом. Я же не пытаюсь это менять — не привык вымаливать внимание, тем более у тех, кто мне враждебен.

— С Овчинниковым пора что-то решать, — произношу, облокачиваясь на стол. — Мужик берега попутал.

— А я давно говорил, его надо валить, — бормочет Вася, вытягиваясь на стуле.

— Это не наш метод, Вася. Забудь ты уже своё ОПГ, — бросаю холодно. — Кто там вчера от полиции приходил?

— Громов.

— Вот, свяжись с ним. Пусть поставят прослушку на телефон Овчинникова, а я обеспечу его преступлением.

— Это как? — прищурился мой водитель Коля.

— Сначала он покушался на мою жизнь, а потом похитил мою жену, — говорю спокойно, словно читаю план совещания.

— Но ваша жена в универе, — осторожно напоминает Гена.

— Это пока. Мы организуем её похищение на пару дней, а обвиним Овчинникова.

— А сама госпожа Давыдова согласится? Она вроде не из тех, кто идёт на авантюры.

— О, ты плохо её знаешь, — ухмыляюсь, глядя на них поверх стола. — Тем более спрашивать её никто не будет.

В кабинете повисает короткая, вязкая тишина, в которой каждый переваривает мои слова. За окнами лает Цезарь, будто подтверждая — план уже решён.

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 20.

Вырваться к Олесе получается только вечером. С утра всё это дерьмо — звонки, охрана, разборки с Овчинниковым — но вопрос, зачем она приходила меня навещать, грызёт как мелкая собака за щиколотку. Зачем выхаживала? Что, чувство долга? Или просто мимолётная слабость?

Чёрт её знает. Но я знаю себя — если что-то въелось в голову, пока не проверю, не успокоюсь.

В доме тихо, только где-то внизу работает посудомойка. Из её комнаты тянется глухой ритм музыки, сквозь дверь — вибрация, словно сердце бьётся не у меня в груди, а там. Скользю по гостиной, вдоль коридора, не спеша. В груди странно горит — смесь нетерпения и злости, а руки зудят, хотят снова вспомнить, какая у неё нежная кожа, как она дёргается, когда я приближаюсь.

Толкаю дверь без стука. Она сидит ко мне спиной, в огромных наушниках, и что-то рисует на коленях. Лампа сбоку выхватывает её плечо, тонкое, хрупкое, а кончики волос чуть трепещут от движения.

Подхожу ближе, заглядываю через плечо — и вижу… себя. Моё лицо, только немного перекошенное, будто после удара или в кривом зеркале. Усмехаюсь. Беру ребро ладони, легко приставляю к её шее, отодвигаю наушник и шепчу в самое ухо:

— Ты убита.

Она будто перестаёт дышать. Не двигается. Только губы едва шевелятся:

— А ты выжил, чтобы издеваться надо мной?

— Лишь берегу твою честь, — отвечаю сухо. — Какого хрена ты не выполняешь приказы? — снимаю с неё наушники, натягиваю на себя, и без церемоний плюхаюсь рядом на кровать.

В ушах льётся какой-то психоделический трип — монотонные биты, переливы, странные голоса. Не моё, но… чёрт, гипнотизирует. Как и она. Её раздражённый взгляд — прикрытие, за которым слишком явное волнение. И я чувствую, как от этого её волнения у меня каменеет член. Волнуется, но держит маску. Упрямая.

— Тебе надо в постели лежать.

— Волнуешься? — прищуриваюсь.

— Только о твоих тёлках, — говорит серьезно. — Как они все останутся без своего покровителя. Я тут подумал, может, нам приют для обманутых любовниц открыть. Ажиотаж будет дикий.

Хоть тело ещё побаливает после аварии, я всё равно улыбаюсь. Когда подыхал там, в этой перевёрнутой машине, думал только об одном — что в следующую жизнь не смогу утащить этот её ядовитый сарказм. И вообще её всю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Долго. Тяжело. Никто не отводит взгляд. В комнате становится тесно от этого немого поединка.

Я первым не выдерживаю — хватаю её за волосы, притягиваю, впиваюсь пересохшими губами в её влажный, сочный рот. Сначала она замирает, потом отвечает несмело, но вдруг резко отталкивает.

— Только попробуй тронуть меня ещё раз — и договору конец! — вскакивает, злость в каждом движении.

Я поднимаюсь медленно, смотрю ей прямо в лицо, и, может, впервые в жизни, говорю то, что действительно на душе:

— Думаю о тебе постоянно. Обсуждаю дела — и думаю. Трахаюсь — и думаю. Жру, а всё равно о тебе думаю.

ГЛАВА 21.

ГЛАВА 21. Олеся

ГЛАВА 21. Олеся

— Ты, я смотрю, тоже ко мне неровно дышишь, — лениво бросает он, поднимая мой блокнот с кровати.

Его пальцы небрежно перелистывают страницы, а я смотрю только на лицо — слишком красивое для того, что скрыто внутри. Ни намёка на ту тьму, которая от него исходит, — и от которой по коже расползаются мурашки, будто кто-то провёл ледяным пером по позвоночнику.

Что он вообще тут делает? Зачем? Эти слова — ради чего? Что хочет выбить из меня этим?

— Так это я нарисовала, чтобы в дартс играть, — сжимаю кулаки, стараясь спрятать дрожь в голосе.

— Смешно, — усмехается он. Уголки губ чуть дергаются, и на секунду кажется, что он хищник, играющий с добычей.

Он резко поднимается, и я тоже рефлекторно отшатываюсь — шаг назад, ещё шаг, пока спина не упирается в стену. Воздух становится плотным, густым, пахнет его парфюмом — терпким, пряным, с горчинкой табака.