Глава 18.

Глава 18.

Я опускаю голову, и взгляд мгновенно тонет в его глазах. Темнота, в которой нет выхода. — Отпусти… — вырывается у меня.

Пытаюсь вырваться, но бесполезно — его хватка только крепнет. Он резко разворачивается, и в следующее мгновение я оказываюсь под ним. Лёгкие сжимаются — хочу крикнуть, но рот мне зажимают его губы. Грубые, властные.

Я кричу ему прямо в рот, но он только глубже проникает языком, не оставляя мне пространства, воздуха, права на протест. Это не поцелуй — это вторжение, которому невозможно противостоять.

Я чувствую, как всё тело сжимается в тугую пружину, как каждый нерв натянут до предела. Внизу живота сладко и мучительно ноет, будто там вспыхнул огонь.

— Я не хочу, — хриплю я, но слова звучат слабо, почти жалобно. Между ног становится влажно, и это ощущение заставляет мои щёки вспыхнуть от стыда. Я пытаюсь оттолкнуть его, но руки дрожат, а тело, вместо сопротивления, выгибается навстречу, когда он грубо задирает мою юбку и рвёт трусы в сторону.

Всё происходит в одно мгновение. Он входит в меня одним резким, жестким движением, и я зажмуриваюсь, готовясь к боли. Но вместо боли меня накрывает волна жгучего, запретного наслаждения — маленький рай, о котором я даже не подозревала. Я ненавижу себя за это, но не могу остановиться. Моё тело принимает его, мои губы отвечают на его поцелуи, и в этот момент я понимаю, что хочу, чтобы этот ужасный человек жил. Хочу, чтобы он продолжал вбиваться в меня рывками, рыча мне в губы, заставляя мой язык делать то, о чём я раньше даже не думала.

В моей голове мелькают обрывки мыслей.Однажды я буду свободной. Выйду замуж за кого-то вроде Лёши. За кого-то доброго, спокойного… Но не сейчас.Сейчас я здесь, с Давыдовым, чьё тело прижимает меня, чьи движения — одновременно наказание и спасение.

Оргазм накрывает меня, как взрыв, разрывая на части. Я кричу, но звук тонет в его рту. Мои слёзы текут по щекам, тело бьётся в конвульсиях, а внутри всё пылает — жарко, влажно, невыносимо. Я чувствую, как его тело напрягается, как он изливается в меня, а потом просто обмякает, тяжело оседая на мне, словно выключился.

Задыхаясь, я отталкиваю его в сторону. Моя грудь вздымается, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Я встаю, шатаясь, чувствуя, как дрожат ноги, как всё ещё пульсирует внизу живота. Хочу закричать, выпустить весь этот хаос наружу, но тут его голос, хриплый и насмешливый, снова режет слух:

— Олеся, сука. Неприступная жена.

— Олеся… сука. Неприступная жена.

Он даже ничего не понял. Он взял меня — и даже не понял этого.

Может, к лучшему? Может, пусть так и будет… пусть он никогда не узнает, что снова со мной сделал. Что снова показал, каким может быть секс. Секс с Давыдовым Борисом.

Я провожу возле него всю ночь, прислушиваясь к его дыханию, к тихим, редким стонам сквозь сон. Иногда меняется ритм — и я вздрагиваю, думая, что он проснулся. Но нет. Он просто лежит. А я сижу рядом, не двигаясь, как будто что-то сторожу.

Утром принимаю душ, тёплая вода смывает остатки липкого жара с кожи, и прошу отвезти меня в универ. Жар у Бориса спал, значит, дальше можно не волноваться. Да и вообще… я не должна была волноваться. Не обязана.

Пока стою у крыльца и жду машину, слышу лёгкий топот — ко мне подбегает Цезарь, вальяжно и уверенно, как хозяин территории. Останавливается рядом, глядит снизу вверх. Стоит, будто чего-то ждёт.

— Что это с ним? — спрашиваю у Ольги Михайловны, экономки, которая как раз выходит с террасы.

— Обычно он бегает по утрам сам, но сейчас… чего-то ждёт, — пожимает она плечами.

— Хочешь, чтобы я с тобой побегала? Это я могу, — обращаюсь уже к псу.

Мы пробегаем один круг по территории. Морозный воздух хлещет лицо, лёгкие горят, но в груди — странная лёгкость. Эйфория, как будто я сбросила что-то тяжёлое.

Когда возвращаемся, у крыльца уже ждёт машина. Я улыбаюсь, всё ещё чувствуя бодрость в теле, и тянусь, чтобы погладить Цезаря. Но он внезапно скалится, отступает и, не сводя с меня настороженного взгляда, уходит в дом.

— Ничего, привыкнет к вам потом, — спокойно говорит Ольга Михайловна.

Если будет это самое «потом»…

В этот момент на территорию въезжает машина — ярко-красная, как свежая кровь на снегу. Дверца распахивается, и выходит Миланика. Постоянная любовница Бориса. Высокие каблуки стучат по плитке, меховое пальто спадает с плеча, на губах — идеальная помада.

Интересно, она в курсе, что он водит девок домой? Или думает, что только я мешаю им быть вместе?

— Я слышала про Борю, — говорит она, даже не взглянув в мою сторону. — Ольга, как он?

Значит, она уже была здесь. Отлично.Только для меня это место — закрыто.

Сажусь в машину, так и не сказав ей ни слова. Плевать. Мне плевать.

Пусть хоть трахнет её. Ещё одну. В бессознательном состоянии. Пусть.

— Мне всё равно, — говорю себе.

Но по щекам почему-то текут тёплые, предательские слёзы.

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 19. БОРИС

ГЛАВА 19. БОРИС

Прихожу в себя медленно, как будто пробираюсь сквозь тяжёлое, вязкое болото. Всё тело ломит — мышцы, суставы, даже пальцы. Хреново так, что хочется выругаться в потолок. Чувствую себя так, словно выдул бутылку водки, а потом запил её ликёром, да ещё и головой об бетон приложился. В груди тянет, виски давит, в горле сухо. И какая-то тяжесть сверху, глухая, раздражающая.

Открываю глаза — в первые секунды свет режет, приходится прищуриться. Когда зрение привыкает, вижу перед собой Миланику. Лицо крупным планом: густо накрашенные глаза, ресницы как крылья пластмассовой куклы, губы слишком блестящие, чтобы на них можно было доверять. Смотрю на неё и пытаюсь понять, какого чёрта она тут забыла.

— Слезь, дура, я же после аварии, — голос сиплый, но злость в нём просыпается мгновенно.

Она отскакивает, заламывает руки:

— Ой, прости, прости.

Сажусь, спускаю ноги с кровати. Пол холодный, пахнет пылью и больницей — хотя я дома. Где-то на прикроватной тумбе осталась капля виски в стакане со вчера, и этот запах висит в воздухе, вперемешку с её сладким, приторным парфюмом, который всегда напоминает мне дешёвый бар.

— Я услышала по новостям. Так переживала… — она наклоняет голову набок, играет голосом, но я уже слышу, как под этой интонацией звенит фальшь.

— Ты переживала, что я сдохну и перестану пополнять твою карту, — врезаю ровно, без паузы. Давно пора было с ней закончить, но эти месяцы были такими, что требовали разрядки. Разрядки, которую от жены я вряд ли дождусь. Миланика для этого подходила — умела молчать в нужный момент и включать кошку в другой. Но, похоже, срок годности истёк.

Она морщит лоб, делает вид, что обижена:

— Котик, ну что ты такое говоришь…

Я медленно встаю, тянусь, чувствуя, как хрустит спина, как с каждым движением боль возвращается. И раздражение вместе с ней.

— Я не понял, что ты у меня дома делаешь, — произношу, глядя прямо в глаза. Я вижу, как в её взгляде мелькает тень — лёгкий страх. И мне это нравится.

— Я волновалась, приехала, чтобы поддержать тебя. Я же люблю тебя, — тянет она, прижимая ладонь к груди.

Я усмехаюсь, но холодно.

— Пора увольнять охрану, чтобы не пускала кого попало.

Её губы дрожат, будто она хочет что-то добавить, но не решается. Я прохожу мимо, и чувствую, как от неё тянет дорогими духами, смешанными с запахом сигарет — всегда ненавидел этот коктейль. В голове уже крутится список дел: разобраться с охраной, встретиться с Наваровым, проверить отчёты. Миланику из этого списка пора вычёркивать.

Она, может, и думает, что приехала в нужный момент. На самом деле — опоздала на пару месяцев.

— Ты офигел?! — Миланика взрывается, вскидывает руки, как актриса дешёвой мелодрамы. — То есть твоей этой пучеглазой можно приходить, хотя ты с ней даже не спишь?