— Нет, ты только подумай, — он делает шаг ближе, опираясь ладонью о спинку моей кровати, и его тень накрывает меня целиком. — Мужик загнал тебя в угол, угрожал — из-за чего ты вышла в окно и покалечилась. И этот же мужчина чуть не отобрал у тебя квартиры. — Его голос становится ниже, почти шёпот, но от этого слова звучат жёстче. — У меня есть все документы, которые помогут его разоблачить. Ты получишь деньги, я отомщу, а Давыдов захлебнётся проверками, которые к нему придут после громкого заявления.

— Какого заявления? — я откидываюсь чуть назад, стараясь держать дистанцию, и чувствую, как простыня под моими пальцами предательски сминается.

— Через СМИ. — Он приподнимает брови, будто это очевидно. — По нему это сильно ударит. Думаешь, он просто так поместил тебя в такое место? — он медленно проходит взглядом по палате, и в его глазах скользит насмешка. — Он просто хочет купить твоё молчание. Может, он ещё что-то предложил? — слова режут, а усмешка кривит его губы, словно он слышит собственный сарказм. — Работу, списание долгов, отношения… — он произносит это так, будто сам не верит, что подобное возможно. — Он пойдёт на всё, лишь бы избежать огласки.

— Думаешь? — спрашиваю я, но голос звучит глухо, словно через вату.

— Уверен. — Его глаза чуть прищурены, и в них читается ожидание. — Ну так что? Мы договорились?

Ну, зато теперь понятна причина его таких неожиданных ко мне чувств. Взять замуж, чтобы скрыть свои пороки. Это даже не оригинально. Скорее, норма для тех, кто правит балом.

Ну а что, Олеся… ты действительно поверила, что нужна ему? Или что твой поступок что-то изменил в его сознании? Горькая усмешка сама появляется на губах. Ты ведь была права изначально — он просто просчитал, что выгоднее потерять девять миллионов, жениться на мне, чем стать героем сплетен, которые наверняка подмочат его репутацию. А для такого человека — репутация значит слишком много.

— Значит, у тебя есть выходы на нужных журналистов? — я поднимаю взгляд на Антона, пытаясь уловить в его глазах хоть тень сомнения.

— Конечно, — он чуть подаётся вперёд, будто намерен вбить в меня уверенность.

— Мне нужно подумать.

— Да о чём тут думать! — он резко выпрямляется, жест руки отрезающий, как удар ножа. — Это шанс прижать этого обнаглевшего придурка! Он должен поплатиться за то, что сделал с нами.

— Почти лозунг, — произношу я тихо, стараясь, чтобы в голосе не проскользнула насмешка.

— Тебе смешно? — в его голосе уже нет мягкости, только раздражённый нажим.

— Нет. Но я уже сказала, что мне нужно подумать.

— Тогда я приду завтра, — отрезает он и уходит.

Дверь хлопает так, что в груди дрожит воздух. Я вздрагиваю, а низ живота тут же предательски сжимается сильнее, напоминая о естественных нуждах.

Наказать Давыдова… звучит заманчиво, особенно если Антон прав и он действительно использует меня лишь для того, чтобы я молчала. Антон ведь прав — ему не нужна огласка. Для любого бизнесмена это будет удар.

Тут дверь приоткрывается, и в проёме появляется Давыдов. Я ведь выгнала его. Думала, что он больше не появится… хотя бы сегодня. Сердце на секунду пропускает удар.

— В душ хочешь? — спрашивает он так буднично, будто речь идёт о чашке чая. Смотрит на оставленные Антоном пионы и безжалостно выкидывает их в урну.

ГЛАВА 15.

Глава 15.

Глава 15.

— Что? — я в таком шоке, что едва разлепляю губы. — Какой душ?

— Горячий, холодный, — он пожимает плечами, в голосе лёгкая насмешка, — какой тебе нравится.

— Ты издеваешься? — я моргаю, не веря в происходящее. — Знаете ведь, что я не могу ходить, и… маните меня.

Он хмыкает тихо, почти без улыбки, и подходит ближе. Его шаги глухо отдаются в тишине палаты. Одним движением он ловко отцепляет мою ногу от стойки. Я вздыхаю от облегчения — хотя бы смогу доковылять сама. Но не успеваю даже выпрямиться, как Давыдов подхватывает меня на руки.

Я от испуга коротко вскрикиваю и, почти машинально, обхватываю его шею. Его запах — дорогого парфюма, вперемешку с чем-то свежим, мятным — обволакивает, а шаги уверенные, быстрые. Он несёт меня через палату, толкает дверь плечом, и мы оказываемся в просторной комнате. Здесь пахнет чистотой и чем-то едва уловимым, как в спа. Огромная ванна сияет белизной.

Он опускает меня на край, и тут же появляется пакет для ноги, чтобы не мочить гипс. Движения у него чёткие, без лишних слов, как будто всё это заранее продумано.

— Дальше я справлюсь, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Сомневаюсь, — отвечает он спокойно. — В туалет хочешь?

Господи, замолчи. И откуда ты такой предусмотрительный взялся? Неужели и правда боишься, что я пойду катать статью?

Этот вопрос вертится на языке, и я задаю его, когда после всех процедур он стучится в дверь ванной.

Он сначала молчит, будто обдумывает ответ, затем возвращает меня обратно, аккуратно укладывает на кровать, подвешивает ногу. Всё это время я не отрываю взгляда от его лица — слишком красивого, чтобы было спокойно.

— Так будет проще для всех, — говорит он ровно, глядя прямо в глаза. — Твоей семье останутся квартиры, ты спокойно доучишься, а я не буду ломать мозг, как избавиться от тебя, когда ты начнёшь трещать на каждом углу о том, какой я подонок.

Он говорит об этом совершенно равнодушно, словно завершает очередной контракт, а я — всего лишь клиент, которому нужно решить, согласиться ли на условия. Или, возможно, рискнуть и выдвинуть свои.

— Что, и договор подпишем? — я поднимаю бровь. — Брачный.

— Естественно, — отвечает он без колебаний, и это «естественно» звучит так, будто иного варианта не существует.

— Тогда я хочу пункт, исключающий половые контакты с кем-либо по вашему требованию. Включая вас.

Его расслабленное лицо в одно мгновение каменеет. Он резко придвигает ко мне стул; ножки скрипят по полу так громко, что у меня по спине пробегает дрожь. Давыдов садится, наклонившись вперёд, и его глаза цепляются за мои, словно он хочет просверлить их насквозь.

— И тебя устроит, что я буду трахать других? — произносит он тихо, но в этой тишине слова звучат резче удара.

Смешно. Я отвожу взгляд, наблюдая, как полоска света из окна медленно скользит по полу.

— Словно брак со мной остановит вас, если вы захотите кого-то трахнуть, — говорю ровно, не повышая голоса.

— Женщины любят жить, глядя на всё через розовые очки, — усмехается он, и уголок губ чуть дёргается.

— Вы мне их разбили, — отвечаю, и в груди отзывается холодком.

— Ну погоди, мы ещё не прожили вместе много лет, чтобы ты с чистой совестью заявила, что я забрал лучшие годы твоей жизни, — он откидывается назад, чуть качнувшись на стуле.

Это и правда забавно. Даже тянет улыбнуться. Но при нём не хочется смеяться. Даже лёгкая улыбка кажется чем-то запретным, будто он может осудить меня за попытку.

— Но ты понимаешь, что тогда и твои контакты исключены, — произносит он наконец, глядя на меня так, будто проверяет, готова ли я на эту игру до конца.

— С этим проблем не будет. — Я чуть пожимаю плечами, словно речь идёт о пустяке. — А срок?

— Думаешь, не захочешь секса? — он наклоняется вперёд, и в глазах скользит насмешливый огонёк.

— Он меня не впечатлил, — произношу спокойно, хотя внутри чувствую, как колотится пульс.

Он вдруг усмехается, медленно, почти лениво, как хищник, которому понравился ответ добычи.

— Прямо по живому режешь. А кто-то говорил полчаса назад, что тебе даже понравилось.

— Я на эмоциях говорила, — отрезаю, удерживая его взгляд.

— Ну допустим. — Он чуть наклоняет голову, будто взвешивает, стоит ли продолжать тему.

— Срок, — повторяю я, не желая уходить в его игры.

— Пять лет.

— Три года. — Мой голос становится твёрже. — Как раз моя учёба закончится, и я уеду, а вы найдёте себе новую должницу.

Он прищуривается, и на его лице мелькает довольная улыбка: