Я бы ударила его. Клянусь, ударила бы. Но шок словно прибивает меня к матрасу, не давая ни рукой пошевелить, ни словом парировать. Кажется, сердце вот-вот сорвётся с ритма — столько удивляться в один день небезопасно.

Я вглядываюсь в его красивое, жестокое лицо, в эти тёмные глаза, в которых всегда сквозит тень насмешки, и пытаюсь уловить хоть намёк на шутку. Но даже уголок его рта не дёргается. Бред. Полный, нелепый бред. Зачем ему на мне жениться?

— Шлюх жёнами не делают, — тихо, почти шёпотом, бросаю я, но каждое слово звенит в воздухе, как упавшая в тишину монета.

— Ты будешь удивлена, но постоянно.

Наверное, не этого ответа я ждала. Наверное, хотела, чтобы он сказал, что я не шлюха, что я просто прекрасная девушка, которая ему понравилась и не смотря на наше начало, он хочет быть со мной.

Но это сказка, а в реальности, ему просто понравилось видеть, как он загоняет меня в угол. Ему нравится говорить мне правду. Рассказывать, как устроен этот мир, словно я ничего не понимаю.

— То есть тебе будет нормально, если рядом с тобой будет работать человек, который чуть со мной не переспал? — я приподнимаюсь на локтях, хотя нога тут же напоминает о себе резкой болью.

— Я его уволил, — отвечает он так спокойно, будто речь идёт о сломанной кофемашине.

— Ты уволил человека из-за меня? — я даже забываю дышать на секунду. — Ты больной, ты знаешь?

— Ну… он напугал тебя, и ты… — он делает неопределённый жест рукой, словно пытается смахнуть с воздуха неприятный разговор.

— Только он? — прищуриваюсь, впиваясь взглядом, и в этой тишине, где слышно только кап-кап капельницы, слова становятся тяжелее.

— Ну, себя я уволить не могу, уж извини, — губы трогает тень улыбки, но глаза остаются серьёзными, как у человека, который говорит очевидную правду.

— Давыдов, — я почти выплёвываю его фамилию, как что-то горькое. — Пару дней назад ты просто хотел видеть меня униженной… а теперь хочешь видеть женой? Для чего? Чтобы унижать уже на законных основаниях? — я чуть подаюсь вперёд, игнорируя боль в боку. — Предлагать своим партнёрам на закуску? Или, может, одеть меня как куклу и показывать всем, какой ты благородный?

В голосе появляется хрип, и я, не в силах остановиться, продолжаю:

— А, господи… ты что, поверил, что я чистая и невинная, раз отказалась от таких денег? Так вот, я тебя разочарую. Был бы ты там один — я бы согласилась.

Я вижу, как его взгляд чуть темнеет, но уже не могу заткнуться.

— А этот твой Антон… просто мне не понравился. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не плюнуть. — Была бы у меня честь, я бы ещё в тот первый день в тебя плюнула. Но нет. Я разложилась перед тобой… ещё и удовольствие умудрилась получить. Вот такая я извращенка.

Слова рвутся уже без контроля, срываясь в почти шёпот:

— А потом… потом я ещё думала о тебе в душе. Представляешь? О тебе, ублюдке, который взял меня, как собаку на траве…

Я обрываюсь, потому что дыхания не хватает. В груди тяжело, сердце бьётся неровно. В палате становится слишком тихо, и даже капельница будто замирает на долю секунды.

Сама не знаю, что на меня нашло — будто кто-то сорвал внутренний стоп-кран, и слова, острые, как битое стекло, полетели сами. Но одно я знаю точно: я сделаю всё, чтобы выбить из его головы мысль жениться на мне. Всё. Я не позволю снова загнать себя в ловушку, потому что в следующий раз могу уже не выжить.

— И переведи меня в обычную больницу, — бросаю холодно, откидываясь на подушку. — Мне скучно будет тут одной.

— Я всё равно на тебе женюсь, — отвечает он, глядя прямо, не мигая, — чтобы ты там ни говорила.

— Тогда заказывай белый гроб вместо платья, — говорю тихо, но с такой уверенностью, что в воздухе это звучит как приговор. — Потому что я скорее умру, чем выйду за такого ублюдка, как ты.

Он не отвечает. Ни слова. Лишь чуть прищуривается, и в этом движении — то ли раздражение, то ли холодная оценка, как будто он решил что-то про себя. Затем медленно разворачивается и выходит из палаты.

Я смотрю ему вслед, вслушиваясь в глухие шаги, замирающие в коридоре. Вместо ожидаемого триумфа — пустота, тяжелая, как камень в груди. И горечь разочарования, липкая и вязкая, от которой невозможно отмахнуться.

ГЛАВА 14.

Глава 14.

Глава 14.

Я стараюсь сдержать слёзы, вцепившись пальцами в край простыни, как будто белая ткань может удержать меня от того, чтобы сорваться. Стараюсь не думать о том, что его предложение задело заживое. Наверное, потому что он хочет жениться на мне не по романтическим соображениям, а потому что что-то просчитал, что-то придумал. Он же бизнесмен, делец, он никогда не делает ничего просто так. Его шаги всегда выверены, решения просчитаны, а чувства… чувства в его мире — лишняя роскошь. Ни к кому не способен привязаться, а значит, не способен любить.

В горле встаёт ком. Он никогда не поймёт, зачем ради своей семьи идти на подобные жертвы, вставать перед другим на колени. В его голове всё измеряется цифрами, а я теперь — просто строка в таблице, баланс, который он решил удержать.

Я делаю глубокий вдох, стараясь вернуть себе самообладание. Остаётся лишь надеяться, что моя правда остудит его пыл, разочарует в фантазиях, которые он себе напридумывал насчёт меня.

Боже, как в туалет хочется… Мысль пронзает так же резко, как боль в боку. Я беспомощно оглядываю палату: стерильные белые стены, запах антисептика, блики холодного света на металлических поручнях кровати. Кручу головой и замечаю на полочке у стены судно. Но оно слишком далеко, никак до него не дотянуться. Стыдно-то как. Будь я в обычной больнице, соседи по палате помогли бы, а здесь — приходится вызывать эту пафосную медсестру, смотреть, как она морщит нос, будто я предлагаю ей окунуться в помойное ведро.

А в душ… о душе даже мечтать смешно. Наверное, это вообще нереально.

Вдруг — стук в дверь. Три сухих, отрывистых удара. Я машинально выпрямляюсь, сердце сбивается с ритма.

И к своему удивлению вижу на пороге Антона — того самого молодого человека, которого так безжалостно уволил Давыдов. Но, несмотря на неожиданность, радости нет. Вместо этого — неприятный укол воспоминаний. Перед глазами вспыхивает картинка: как он ловко стянул с себя одежду, шагнул вперёд и… я чувствую, как пальцы сами сжимаются, будто пытаюсь отгородиться от того момента.

Я отвожу взгляд, смотрю в сторону окна, где за мутным стеклом лениво ползут тёмные облака.

— Жаль, что я не могу притвориться спящей, — тихо бросаю, не поднимая глаз, и голос мой звучит глухо, почти безжизненно.

— А мне жаль, — отвечает он, и в голосе звучит странная мягкость, которой я от него не ожидала. — Как ты себя чувствуешь?

Я отвожу глаза, наблюдая, как полоска света от окна ложится на пол, почти касаясь его ботинка.

— Не помню момента, когда мы перешли на «ты». Выйдите, пожалуйста, — говорю я ровно, но пальцы нервно перебирают край одеяла.

— Ну выгнать ты меня всё равно не можешь, — губы его чуть трогает насмешливая улыбка, а в глазах — что-то испытующее. — А это тебе.

Он достаёт из-за спины большой букет. Лепестки пионов тяжёлые, влажные от капель, будто их только что окунули в дождь. Желтый цвет — тоска и расставание. Если бы он принёс подсолнухи, я, может, и улыбнулась бы, но так… только холодок пробежал по коже.

— Спасибо, конечно. — Я не прикасаюсь к цветам, только киваю. — Но я не понимаю цели вашего визита.

— Разве парень не может прийти к девушке? — его голос становится мягче, но в нём всё равно слышится некая расчетливость. Он ставит букет на тумбочку, словно отмечая территорию. — Я просто подумал, что тебе хочется отомстить Давыдову за то унижение и сломанную ногу. Ведь теперь ты месяц не сможешь работать.

— Не проецируй свои желания на меня, — я прищуриваюсь, внимательно ловя его взгляд.

Он чуть склоняет голову набок, будто оценивает, сколько правды в моих словах, а в палате на секунду становится так тихо, что слышно, как за окном ветер задевает пластиковый козырёк над крыльцом.