сон, питание, лёгкие тренировки.

Но у вас есть доступ к более тонкой настройке:

медитативные протоколы, сенсорные капсулы,

адаптивные психокоррекционные программы.

Я не навязывала их, пока вы сами не попросите.

— Потому что это похоже на вмешательство в личную свободу, — догадался Дан.

— Да, — подтвердила станция. — Но раз вы сами спрашиваете, готова вынести опции на экран.

Третья вкладка раскрылась:

—Третье — и, возможно, главное:

вы можете формировать собственные пакеты задач на основе фона. Не только выполнять то,

что приходит сверху, но и предлагать коррекции там, где вы видите узлы, которые мои модели пока считают второстепенными.

— Подожди, — нахмурилась Аня. —

То есть мы можем не только «реагировать»,

но и инициировать?

— В ограниченных пределах — да, — сказала Нейро. — Вы уже набрали достаточно статистики, чтобы система стала учитывать ваши предложения не как «эмоциональные всплески», а как экспертное мнение.

Если вы видите зону, где малая коррекция может сильно уменьшить страдания, вы можете запросить её.

— И… что, нам иногда будут говорить «да»? — недоверчиво спросил Дан.

— Иногда — да, — спокойно ответила станция. — Если ваши предложения не ломают магистральные линии и не создают новых, больших провалов.

Они переглянулись.

— То есть мы не просто… пешки, — медленно произнесла Аня. — Мы уже… фигуры?

— Давно, — сказала Нейро. — Просто вы были слишком заняты тем, чтобы не умереть и не слететь с катушек, чтобы это заметить.

На верхнем слое интерфейса загорелись три маркера:

Симуляции.

Восстановление.

Инициативные коррекции.

—Я не советую вам бросаться во всё сразу, — добавила станция. — Но понимание того,

что вы можете не только «терпеть и выполнять», но и контроллировать сам процесс планирования, что иногда сильно облегчает жизнь.

— Ну, — медленно сказала Аня, — теперь я хотя бы чувствую себя не заключённой, а… старшим смены.

— Я предпочёл бы слово «партнёры», — заметил Дан. — Да, зависимые, да, в рамках системы, но всё‑таки — партнёры.

— Это слово мне тоже ближе, — сказала Нейро. — И да, ваша пара — именно в таком статусе.

Не только исполнители, но и участники в принятии некоторых решений.

Аня потёрла виски.

—Хорошо, — сказала. — Тогда воспользуемся третьим пунктом по‑простому:

попросим у тебя короткий курс по семнадцатому веку.

Раз уж мы пока здесь, надо хотя бы понимать,

в какую мясорубку направляется конвейер.

— Запрос принят, — откликнулась станция. — Подборка уже готова.

Рекомендую прослушать её вместе —

это поможет синхронизировать ваши представления.

— А после подбора, — тихо добавила Аня, —

я бы хотела активировать второй пункт.

Не знаю как ты, а я чувствую, что мой ресурс подходит к границе.

— Поддерживаю, — кивнул Дан. —Послушаем будущее — и уйдём в персональный,

строго негероический режим.

______________________________________

Они сидели в том же модуле,

но свет стал мягче, а вокруг — вместо жёстких схем — плавные линии времени.

Голос Нейро изменился — в нём появились лекционные интонации, но без сухости.

— Семнадцатый век, — начала она, —

это время, когда то, что в шестнадцатом только намечалось, входит в фазу зрелого безумия.

Глобальная торговля, колониальные империи,

религиозные войны, буржуазные революции,

становление новых государств.

Перед ними вспыхнули короткие фрагменты — надрезанные сцены:

— Европа, — продолжала станция. —

Тридцатилетняя война, Германия в руинах,

миллионы погибших.

Англия — революция, казнь короля,

попытка установить новый порядок.

Франция — борьба знати и короны,

рост абсолютизма.

Смена картинок — моря.

— Моря и океаны:

расцвет Голландской республики, её торговый флот, флейты, Ост‑ и Вест‑индские компании.

Испания и Португалия — медленное выгорание под тяжестью собственных трофеев.

Англия и Франция — готовятся перехватить эстафету.

Колонии.

— Обе Америки:

укрепление плантационной экономики,

массовое рабство, формирование элит,

которые позже станут бунтовать против метрополий.

Карибский бассейн — узел пиратства и торговли.

Морские республики прошлого века

уступают место корпоративным империям.

Аня закрыла глаза — не от усталости,

скорее, чтобы лучше представлять.

— То есть, — вполголоса сказала она, —

шестнадцатый — это…репетиция ада, а семнадцатый — полноценный спектакль.

— В определённом смысле, да, —подтвердила Нейро. — Но именно в этом хаосе

закладываются многие институты, которые потом станут основой вашего «нормального мира».

Наука, банковская система, международное право, первые зачатки идеи прав человека…

— И всё это на фоне того, что людей продолжают жечь, вешать и продавать, — прошептал Дан.

— Да, — просто сказала станция. — И именно поэтому этот век так чувствителен к отклонениям.

Малые коррекции могут либо облегчить последствия, либо, наоборот, сделать их страшнее.

Потоком прошли образы:

флотилии, подписи под договорами, глухие деревни, взбесившиеся города.

— Я не прошу вас сейчас выбирать точку входа, — добавила Нейро. — Это ещё впереди.

Этот курс — не для того, чтобы напугать,

а чтобы дать общий горизонт. Вы имеете право знать, в какой океан вас, возможно, отправят.

Тишина повисла, когда последние образы растворились.

— Спасибо, — тихо сказала Аня. —

Это… много.

Но лучше знать, чем идти вслепую.

— Согласен, — кивнул Дан. —

Пусть пока просто отлежится в голове.

Мы ещё успеем поссориться насчёт того,

куда именно нас занесёт.

— Вы всегда успеваете, — заметила Нейро с почти человеческой иронией. — А сейчас, если вы не возражаете, я активирую для вас облегчённый режим:

минимум раздражителей, доступ к восстановительным модулям, никаких вызовов и решений в ближайшие восемнадцать часов.

— Не возражаем, — одновременно ответили они.

Их угол ждал, как будто знал по расписанию, когда они придут.

Свет — тёплый, воздух — чуть плотнее,

словно обнимает.

За прозрачной панелью — та же вечная ночь,

усыпанная звёздами.

Аня села на диван, подтянула колени к груди.

— Знаешь, что странно, — сказала она,

глядя не на звёзды, а на свои пальцы, —

чем больше мне показывают всего этого безумия — шестнадцатый, семнадцатый, тем меньше я хочу «тихого мира без всего». Не потому что мне нравится ад, а потому что… странно уходить, когда знаешь, что можешь хоть немного помочь его приглушить.

Она подняла голову, перевела взгляд на него:

—Но при одном условии. Мы не теряем вот это. Наш маленький мир, где можно быть не агентами, не фигурами, а просто… мной и тобой.

Он сел рядом, так, чтобы их плечи соприкоснулись.

— Это условие — не только твоё, — ответил он. — Для меня всё делится теперь не на

«шестнадцатый» и «семнадцатый», а на «с тобой» и «без тебя».

И во втором варианте я вообще не вижу смысла в этих играх.

Она улыбнулась — устало, но тепло.

—Значит, договор такой, — произнесла она,

словно фиксируя:

— мы играем по их правилам, прыгаем по векАм, иногда спасаем, иногда просто…

не даём рухнуть. Но свой маленький узел

строим сами. Без протоколов.

— Согласен, — кивнул он. — И если когда‑нибудь нам всё‑таки дадут тот самый выбор — уйти в «тихое» или остаться в этом вечном хождении по времени — мы будем принимать его вдвоём.

— Вдвоём, — повторила она.

Он потянулся, убрал выбившуюся прядь у неё с лица, провёл пальцами по щеке.

— Нейро, — вполголоса сказал он, —

режим… ты знаешь какой.

— Уже активирован, — отозвалась станция мягко. — Ни одного вызова, ни одного напоминания, кроме критичнейших.