— Это пока не печатают, — я шагнул чуть ближе, понизив голос. — Мир меняется, Эстер. Быстрее, чем кажется. Я хочу сделать несколько пробных снимков. Профессиональных. Ты даже не представляешь, как камера тебя полюбит.

— Мама меня убьет, если узнает, что я путаюсь с белым фотографом, — она качнула головой, но в глазах уже вспыхнул интерес. Тщеславие — это то, что объединяет всех женщин, независимо от цвета кожи.

— Мы найдем способ сделать это прилично. Дай мне свой телефон. Я позвоню, и мы обсудим детали.

Эстер грустно усмехнулась: — Телефон? В нашем доме телефона нет даже у домовладельца. Мы живем вдвоем с сестрой и матерью.

— Как же мне тебя найти? Я не могу просто так потерять будущую звезду.

Она на мгновение замялась, оглянулась на матрону, с которой беседовал Мелвин, а потом быстро прошептала: — Записывайте, если есть на чем. Это номер миссис Грин, нашей соседки через два дома. Она передаст мне, если вы... если вы правда позвоните, а не просто тренируете на мне свое красноречие.

Я быстро выудил из кармана блокнот и карандаш. Записал цифры. — Я позвоню, Эстер. Обязательно.

— Посмотрим, мистер Миллер, — она ослепительно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и грациозно пошла к выходу. Боже, какая похода! Осанка, бедра двигаются туда-сюда, выписывая плоскую восьмерку… У дверей она обернулась, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и скрылась в ярком солнечном свете улицы.

Мелвин подошел ко мне, вытирая пот со лба. — Вижу, ты уже нашел себе приключение, Кит? Советую быть осторожнее. Такие девочки все наперечет.

— У нее есть парень?

— Откуда я знаю? — пожал плечами наш проводник — Если и есть, то из таких, которому тебе голову проломить — раз плюнуть. Не нужны тебе такие приключения, поверь. В Уоттс скорая не ездит. Захочешь черного шоколада, проще по телефону вызвать шлюху в белом квартале. Дать телефончик?

— Не надо. И это не приключение, Мелвин, — я спрятал блокнот в карман. — Это инвестиция. Пойдем, кажется, Синклер закончил свои секретные переговоры.

Мы вышли на улицу, где жаркий воздух Лос-Анджелеса после прохлады церкви показался нам раскаленным паром. Но в моем кармане лежал номер телефона, который мог открыть мне двери в совершенно другой мир этого города.

Глава 13

После церкви, мы решили перекусить. Наступило время ланча, Синклер намекнул Мелвину, что мы не против отведать негритянской еды.

— Точно уверены? — уточнил наш проводник — Потом неделю будете дристать

— Уже питались тут — отмахнулся Берни — Не умерли. Потом редакция за все платит.

— Чеков для бухгалтерии нам тут не дадут — покачала головой Синклер — Я заплачу.

— Ну ладно, раз такие смелые, пойдемте — пожал плечами Мелвин — Есть тут одно местечко…

По дороге Берни привязался к Синклеру на предмет его общения со священником.

— Ну, Фрэнк, — произнес он расстегивая мокрую от пота рубашку на несколько пуговок,. — О чем вы там шептались с пастором? Он выглядел так, будто собирался отлучить тебя от церкви прямо на месте.

Синклер усмехнулся, вытер шею платком. Он тоже страдал от жары. Как и мы все. Разве что Мелвину было все-равно.

— Далби — тертый калач. Он понимает, что пресса — это его единственный мегафон для местной общины. Знаешь, Кит, я думал, он начнет жаловаться на полицейский произвол или на то, что белые не пускают их в приличные школы. Но он сказал другое. Самая страшная опухоль Уоттса — это не сегрегация. Это ром.

— Ром? — удивился я.

— Паленый ром, — мрачно вставил Мелвин, не оборачиваясь. — “Рот-гат”. Его гонят в каждом втором подвале. Для быстроты брожения добавляют медный купорос. Ну и все, что найдут под рукой. Древесный спирт, денатураты. Люди слепнут через неделю, подыхают через месяц.

— Гетто спивается, Кит— подтвердил Синклер — И делает это с бешеной скоростью.

— Плодятся они еще быстрее — отмахнулся циничный фотограф

— И власти штата об этом знают? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Знают? — журналист рассмеялся. — Они аплодируют стоя, прикрыв глаза ладошкой. Пастор Далби прямо сказал: «Для белых парней из мэрии каждый мертвый ниггер в Уоттсе — это сэкономленный цент на пособиях». Зачем тратить пули, когда они сами заливают себе в глотки яд? Гнойник должен лопнуть сам собой. Это тихий геноцид, Кит. Идеальное преступление, потому что жертвы сами платят за свою смерть.

Договорить про беды гетто мы не смогли, Мелвин привел нас к заведению без вывески - облупившаяся краска на двери и запах, который заставил мой желудок сделать сальто. Это не был запах стейков из фешенебельного «Муссо и Франк», напротив которого располагался офис Эсквайера. Это был дух Юга, густой, как патока. Я не удивлюсь, если и тут в подвале гонят рот-гат.

Внутри было темно и почти пусто. Потолочный вентилятор лениво разгонял мух. Мы уселись за липкий стол, и перед нами без лишних слов поставили четыре надтреснутые тарелки с едой. Меню тут не было - ешь, что подали.

— Это «Соул фуд», парни, — пробасил Мелвин, вонзая вилку в нечто серовато-коричневое. — Еда для души. В белых кварталах такое не подают, там слишком брезгливы для настоящей жизни.

На тарелке дымились «читлинс» — свиные потроха, тушенные в каком-то невообразимом рассоле, рядом лежала горка «колард гринс» (листьев горчицы), пропитанных беконом, и кусок золотистого кукурузного хлеба. Но гвоздем программы были жареные свиные уши — хрустящие, истекающие жиром и обсыпанные кайенским перцем. Их подали отдельно. Как и напитки.

Берни с подозрением ткнул вилкой в потроха.

— Мелвин, я, конечно, за правду жизни, но это выглядит так, будто свинью вывернули наизнанку прямо здесь, на столе.

— Ешь, Берни, — усмехнулся Синклер, уже вовсю работая челюстями. — В этом и суть. Негры на плантациях столетия получали те части туши, которые господа выбрасывали собакам. Потроха, копыта, хвосты, уши. Они научились превращать отбросы в деликатес. Это еда выживших.

Я откусил кусок свиного уха. Хрустнуло на зубах, а потом рот обожгло специями так, что я едва не выронил вилку. Ну такое себе…

— Черт, — я потянулся за стаканом ледяного чая, который был приторно сладким, как консервированный сироп. — Это не ланч, это проверка на прочность.

— Вот именно, Кит, — Мелвин посмотрел на меня своими грустными глазами. — Весь Уоттс — это проверка на прочность. Вы, белые, едите свиную вырезку и думаете, что жизнь — это мягкий кусок мраморного мяса. А мы едим то, что требует усилий, чтобы это прожевать.

Берни, преодолев брезгливость, отправил в рот порцию читлинс. Его глаза округлились.

— Знаете... а ведь в этом что-то есть. Очень специфический вкус. Землистый, тяжелый. Синклер, запиши для статьи: «В гетто даже еда имеет вкус борьбы».

— Запишу, — кивнул Фрэнк, вытирая жирные губы салфеткой. — Но посмотри вокруг. Мы здесь единственные белые. Нас не вышвыривают только потому, что Мелвин с нами — журналист понизил голос — Кит, ты заметил, как за соседним столиком парень на нас смотрит? У него в глазах столько «любви», что можно осветить весь Лос-Анджелес.

Я мельком глянул в сторону. Молодой негр в засаленной кепке действительно сверлил нас взглядом.

— Он видит не журналистов, — тихо произнес я, ломая кукурузный хлеб. — Он видит трех бритых, приглаженных чистоплюев, которые вечером уедут в свои домики с газонами. Для него мы — туристы в зоопарке.

— А разве это не так? — Мелвин внезапно перестал улыбаться. — Вы пришли сюда за «жареным» материалом. За снимками хилеров и голых негритянок. Вы едите наши потроха, чтобы потом рассказать об этом за коктейлем в баре «Амбассадор». Но вы никогда не узнаете, каково это — когда эта еда единственная и на следующий ланч бабок уже нет.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как скрипит старый вентилятор. Я то как раз очень понимал про “следующий ланч”. Мой финансовый кризис никуда не делся и даже деньги за поход в “гетто” от Синклера не сильно спасали ситуацию.