– Очень хорошо, – удовлетворенно сказал Джек, потому что любое судно, открывшее огонь по военному кораблю, даже если оно не больше четырехвесельного катера, считалось виновным в пиратстве и, следовательно, подлежало конфискации, независимо от его флага и порта приписки, конфискации без всяких промедлений. – Но, надеюсь, без большого урона?

– Всего несколько царапин, сэр, потому что, когда мы взяли первый бриг, португальский, облака рассеялись, и стало видно, сколько нас было, с призами и всем прочим. Одно судно попыталось обрубить канаты и сбежать, но им это не помогло; остальные, те, что не спали, ринулись к берегу, как сумасшедшие, на тех лодках, которые были у них на борту или на буксире. Итак, зачистив эти два места, сэр, мы заперли их экипажи внизу, оставили на борту призовые команды и, держа их как можно дальше в подветренную сторону на случай какой-нибудь глупой попытки бегства, взяли курс домой.

– Отличная работа, мистер Хьюэлл, просто прекрасная, – сказал Джек и, помолчав, добавил: – Скажите, что вы сделали с их бумагами?

– Что ж, сэр, я вспомнил, что сказал губернатор о юридических тонкостях, мешающих вершить очевидное правосудие, и я думаю, что, в основном, они были уничтожены в бою или оказались за бортом. Я сохранил на всякий случай пару деклараций и реестров португальских капитанов; не то чтобы это имело какое-то значение, поскольку португальцы не защищены к северу от экватора. А с обычными пиратами проблем не было, мы их просто сразу заковали в кандалы. И теперь я припоминаю, сэр, что в резиденции губернатора был кто-то, – кажется, один из джентльменов из суда вице-адмиралтейства, – который заметил, что человек, у которого не было документов, плывший на корабле, у которого не было документов, и который не мог с уверенностью опознать человека, который его арестовал, был в затруднительном, почти безнадежном положении: он вообще не смог бы выиграть никакое дело, даже с самым лучшим адвокатом и даже если нашлась бы какая-нибудь глупая юридическая оговорка в его пользу.

– Кажется, это вы говорили, доктор, – сказал Джек.

– Вот так, мистер Хьюэлл, – сказал Стивен, обрезая нитку и не обращая внимания на неосторожность Джека. – Вот так. Я бы посоветовал держать ее на перевязи в течение нескольких дней и избегать чрезмерного употребления мяса или напитков. На обед можно съесть яйца или немного рыбы, приготовленной на гриле, и немного фруктов, а на ужин – небольшую тарелку каши, жидкой, но не слишком. А это очень хорошо подойдет для перевязи, – продолжал он, заметив лучший шейный платок Джека из тончайшего батиста, перекинутый через спинку стула и только выглаженный Килликом. – Вот, – сказал он, вставляя в него раненую руку с легкостью, выработанной долгой практикой. – А теперь позвольте мне попросить вас порекомендовать надежного туземца из кру, средних лет, не склонного ни к распутству, ни к выпивке, который показал бы мне Фритаун, куда я должен отправиться вскоре после захода солнца. Дорогой коммодор, могу ли я попросить выдать мне удобную шлюпку?

– Мой дорогой доктор, – сказал Джек. – никакой шлюпки я вам не выдам, и этого не сделают ни капитан Пуллингс, ни мистер Хардинг, и никто из тех, кто вас любит. Если бы кто-нибудь увидел, как вы сходите на берег в течение получаса после того, как запретили то же самое всей команде корабля, вы стали бы самым ненавидимым человеком в эскадре. Не думаю, что они стали бы прибегать к физическому насилию, но их симпатия к вам погибла бы навсегда.

– Если вас устроит, сэр, – сказал Хьюэлл. – утром я первым делом увижу такого человека, который привезет бумаги на подпись мне и мистеру Адамсу о количестве освобожденных рабов. Это старейшина из кру по имени... Ну, поскольку нам трудно произносить их собственные имена, мы часто называем их Проныра Гарри, или Толстяк, или Граф Хау. А мой друг известен по всему побережью как Квадратный Джон. Он тот, кто вам нужен.

"Квадратный" было, пожалуй, преувеличением, но только педант мог возражать против очевидной прямоугольности фигуры этого приятеля Хьюэлла, который оказался очень широкоплечим, коренастым мужчиной с короткими ногами и длинными руками. Его маленькая круглая голова была покрыта седеющими курчавыми волосами, а на лбу виднелись две синие полоски и еще одна, пошире, прямо от уха до уха, но ни эти татуировки, ни его подпиленные резцы не выглядели более причудливо, чем рубашка с оборками на европейце. Он был настолько черен, или даже иссиня-черен, насколько вообще возможно для человека, что придавало его улыбке еще больший блеск; и все же было ясно, что шутить с ним ни в коем случае не стоило.

Он приплыл на рассвете, гребя в одном из тех гибких, но на вид хрупких каноэ, которые кру использовали для высадки на берег через чудовищный прибой, столь обычный на побережье, проворно, как мальчишка, взобрался по борту, отдал честь шканцам и крикнул оглушающим басом:

– Документы для лейтенанта Хьюэлла, сэр, если угодно.

Он согласился отвезти Стивена на берег и показать ему все, что тот пожелает увидеть во Фритауне; и пока они плыли, то поднимаясь, то опускаясь на длинных, мощных волнах, Стивен расспрашивал его, знает ли он внутренние районы страны, местную природу и животных, которые там обитают. Да, сказал он, в детстве он некоторое время жил в Сино, в стране кру, на побережье, но у него был дядя, который жил далеко вверх по реке, и там он провел несколько лет, когда стал достаточно взрослым, чтобы охотиться; дядя показывал ему различных животных – каких можно было убивать, какие были священными или, по крайней мере, находились под защитой джу-джу[126], какие были нечистыми, какие были неподходящими для молодого неженатого мужчины его положения. Эти знания, восхитительные и необходимые сами по себе, оказались впоследствии чрезвычайно полезными, когда один голландский натуралист пригласил его показать местных змей, и это позволило ему купить свою первую жену, отличную танцовщицу и повариху.

– Его интересовали только змеи?

– О, нет, нет. Боже, нет. Слоны и землеройки, мыши, летучие мыши, птицы, гигантские скорпионы тоже, но сначала змеи, и когда я показал ему питона кру длиной в три сажени, который обвился вокруг своих яиц, он дал мне семь шиллингов, так он был доволен, – семь шиллингов и ярко-красную шерстяную шапочку.

– Надеюсь, он написал книгу. О, как я надеюсь, что он написал книгу. Джон, не скажете ли вы мне, как его зовут, этого достойного джентльмена?

– Мистер Клопшток, сэр, – сказал Квадратный Джон, покачав головой. – Нет книги.

– Как, совсем никакой книги не написал?

Кру снова покачал головой.

– Мистер Клопшток, он мертв, – Удерживая каноэ на гребне небольшой волны, он съежился, конвульсивно задрожал и изобразил человека, страдающего рвотой на последней стадии желтой лихорадки, и все это совершенно убедительно и в течение нескольких секунд, необходимых для того, чтобы волна промчалась дальше, с ревом накатила на берег и опустила каноэ на песок. Квадратный Джон вышел из лодки, едва замочив ноги, подал Стивену руку и подтащил каноэ выше границы прибоя, крикнув на своем необычайно правильном английском парнишке из кру, чтобы тот следил за лодкой и веслом. Однако мальчишка ничего не понял, и ему пришлось повторить на местном диалекте.

– Так что нет книги, сэр, – серьезно сказал кру, когда они шли по берегу. – Но он был очень хорошим человеком и добр ко мне. Он меня научил английскому, как говорят в Лондоне.

– Мне казалось, что ты сказал, что он был голландцем.

– Да, сэр, но он хорошо говорил на английском, и он был рад сюда приехать, потому что думал, что мы тоже на нем говорим. Английский, как в Лондоне. Но он показывал мне гравюры с изображением кобр, панголинов и землероек или рисовал их сам и говорил мне их названия на лондонском английском. Так я и привык так же говорить, как миссионеры. Ну, сэр, куда вы хотите пойти?

– Я бы хотел немного осмотреть город, проехав мимо дома губернатора, форта и рынка. А потом я хотел бы увидеть мистера Хумузиоса, менялу.