— Были и другие?

— Были, — нимало не смутившись, признался Генри. — Но вы первый, кто пришел в сознание после переноса.

— А что стало с остальными? — мрачно осведомился Сергей.

— Скажем так: мертвее, чем были, они не стали. — Генри внимательно посмотрел на Сергея. — Я вижу, вас покоробили мои слова. Что ж, вполне возможно, с точки зрения морали четырехсотлетней давности мы поступаем не очень этично, проводя такие эксперименты над людьми без их согласия. Но сейчас мы смотрим на эти вещи несколько иначе. Видимо, шире и свободнее. Единственное, чего мы избегаем в своих экспериментах, — это отнимать у человека свободу выбора.

— И какой же выбор был у меня? — угрюмо спросил Сергей.

— В своем времени — никакого. Там вы умерли. А здесь у вас есть выбор. Вы можете умереть или продолжать жить.

— Так что плохого в том, что я спокоен? — после паузы спросил Сергей.

— Плохо то, что вы сохраняете спокойствие без помощи Саймона. Вкупе с теми симптомами, о которых вы ему вчера рассказали, у вас наблюдаются классические признаки ранней стадии СБС — Синдрома Беспричинной Смерти.

— Час от часу не легче, — пробормотал Сергей.

— Я объяснил вам, как вы сюда попали, но не успел сказать, зачем вы здесь оказались, — продолжил Генри. — Скажите, Сергей Анатольевич, вас не удивляет, что мы живем по двести лет?

— Удивляет, — буркнул Сергей. — В мое время и до ста-то редко кто доживал.

— Я не о том, — отмахнулся Генри. — Вас не удивляет, что мы живем так мало? Теперь, когда между нами и бессмертием уже не стоит телесная дряхлость, мы все равно редко доживаем даже до двухсот двадцати. Сегодня средний срок жизни человека составляет сто семьдесят лет. Независимо от того, насколько часто он меняет тела и в каких именно телах живет — в естественных или искусственных. В наше время основной причиной смертности является уже упомянутый мной СБС. На рубеже своего двухсотлетия человеческая личность без всяких видимых причин начинает распадаться. Появляются нарушения в структуре памяти, резко снижается эмоциональный тонус, пропадает интерес к жизни, и в финале — смерть, как пишут в медзаключениях, «в результате естественного отрыва сознания от тела». Все, — Генри развел руками. — Складывается впечатление, что двухсотлетний жизненный срок — это предел, отмеренный человеку какими-то высшими силами. Нас, сами понимаете, такое положение дел не слишком устраивает. Нам, по крайней мере, хочется знать, действительно ли это так. Проще говоря, мы хотим узнать, что такое смерть.

— А при чем здесь я? — недружелюбно осведомился Сергей.

— Ваше возвращение к жизни — это часть программы исследований по стабилизации и сохранению человеческого сознания, по продлению его существования во времени. Ваш пример убедительно показал, что, в принципе, ничего невозможного в этом нет. Хотя… — Генри задумчиво умолк.

— Но почему именно я-то?

— А почему нет? — пожал плечами Генри. — Вы вполне подходящий для наших целей объект. Уж извините за такое выражение! Ваша смерть произошла в доступном нашей аппаратуре временном интервале. Плюс к этому вы не осознали того, что умерли, а в таких случаях сознание после отрыва от тела дольше сохраняет стабильную структуру.

— Ну и что? — Сергей невесело усмехнулся. — Вы удовлетворены? Теперь будете жить дольше?

— Боюсь, что нет, — вздохнул Генри, переглянувшись с Саймоном. — Видите ли, Сергей Анатольевич, существует теория, согласно которой двести лет — это действительно максимальный предел существования человека в материальном виде. Предел, как утверждают сторонники этой теории, непреодолимый. Они усматривают здесь некую аналогию с беременностью. Девятимесячное развитие плода, — Генри сделал широкий жест рукой. — Выход в новую среду существования. Точно так же после двухсотлетнего или около того пребывания сознания в материальном теле неизбежно должен произойти его переход в новое качество, в иную реальность, если можно так выразиться. И затягивать этот срок — все равно что пытаться искусственно продлить беременность. Ничего хорошего из этого не выйдет. И ваш случай, с определенной точки зрения, можно трактовать как косвенное подтверждение этой теории.

— Это как же? — удивился Сергей. — Мне-то до двухсот лет еще жить и жить!

— Субъективно, с биологической точки зрения, это действительно так, но объективно, хронологически, вам уже больше четырехсот лет. И вы, соответственно, задержались в «утробе» вдвое дольше положенного срока.

— Ерунда какая-то, — Сергей покачал головой. — Ничего не понимаю! Получается, в мое время люди переходили в иную, как вы говорите, реальность… «недоношенными», что ли?

— Повторяю, Сергей Анатольевич, пока это только теория, и в настоящее время у нее больше противников, чем сторонников. Опять-таки, пример с беременностью — это лишь грубая аналогия, прямой параллели здесь нет. Да и ваш случай, строго говоря, ничего еще не доказывает и не опровергает. Пока мы лишь в начале пути и вынуждены довольствоваться теориями и догадками.

. — Значит, я скоро умру, — подумав, подытожил Сергей. — И никакого выбора у меня на самом деле нет.

Перспектива скорой смерти поколебала его олимпийское спокойствие. Умирать, несмотря ни на что, ох как не хотелось!

— Напротив! — возразил Генри. — Выбор у вас даже шире, чем я недавно говорил. Мы можем оставить все как есть, и тогда вы действительно умрете. Или нет. Произойдет полный распад вашей нынешний личности, вы забудете свое прошлое и начнете жить с чистого листа. Теоретически такое тоже возможно.

— Вот спасибо, — пробормотал Сергей. — И чем же это лучше смерти?

— С вашей, субъективной точки зрения — ничем, — согласился Генри. — Но есть и другие варианты. Мы можем, например, поместить вас в темпоростат. Это такой аппарат, который внутри себя в несколько тысяч раз замедляет скорость временного потока. В будущем, когда наши с вами потомки найдут способ вернуть вас к полноценной жизни, они вас из него извлекут.

— Если захотят, — вставил Саймон.

— Да, — кивнул Генри. — Тут тоже существует определенный риск. Мы, например, очень редко размораживаем тех, кто в надежде на грядущее исцеление заморозил себя в двадцатом — двадцать первом веках. Технически это вполне возможно, но какой в этом смысл для нас? — Генри пожал плечами. — Хотя, возможно, в будущем все изменится…

— В общем, хрен редьки не слаще, — вздохнул Сергей.

— Есть еще один вариант. — Генри глубокомысленно поскреб макушку. — В случае полного и достаточно длительного отрыва сознания от тела в его структуре происходят необратимые изменения. Нарушается целостность того, что мы называем «человеческим разумом», рвутся связи между его составляющими — памятью, логическими функциями, эмоциональной сферой… ну и так далее. В случае СБС этот процесс начинается еще при жизни, а после смерти приводит к тому, что оторвавшееся сознание становится абсолютно недоступным для контакта с оставшимися в живых. Причины этого нам пока не ясны. Возможно, дело в том, что для нормального, по человеческим меркам, функционирования сознанию необходим постоянный поток информации, ощущение идущих от органов чувств. Известно, что при ограничении сенсорного потока в условиях, когда человек ничего не видит, не слышит и не ощущает даже веса собственного тела, работа его сознания нарушается. Чаще всего индивидуум засыпает или начинает галлюцинировать. При отрыве от тела поток сенсорной информации обрывается полностью, в сознание не поступают даже сигналы из внутренней среды организма, которые в условиях эксперимента практически невозможно…

Саймон мягко прикоснулся к плечу Генри. Тот вздрогнул и очнулся.

— Впрочем, это неважно, — согласился он, оборвав лекцию. — Важно то, что мы, как нам кажется, нашли способ сохранить структуру личности после отрыва сознания от тела. Точнее, не саму структуру, а возможность ее восстановления по желанию субъекта. Другими словами, умерший получает возможность по собственной воле восстанавливать свою прижизненную личность и вступать в контакт с ныне живущими.