— Но ты же что-то украла? — сощурилась она.

Очевидно, женщина впустила ее, только потому что рассчитывала на добычу Ясны. Но, кроме одного сандалия, с нее действительно нечего было взять.

— Свою жизнь, — грустно улыбнулась девица, как бы извиняясь за то, что у нее не оказалось чего-то более существенного. Испуг стал проходить, и теперь Ясна чувствовала, как пекут ссадины на ступне.

— Невольница, значит? — покачала головой спасительница.

— Меня украли из дома, я всегда была свободной! — горячо возразила Ясна.

Но ее собеседница только лишь криво ухмыльнулась.

— Далеко ли дом твой?

— Там, за пустыней, — неопределенно махнула рукой рабыня.

Женщина цыкнула.

— Здесь ты чужая. Ты ведь ланойка?

— Твоя правда, — пожала плечами она. — Прошу, разреши мне побыть у тебя до темноты, а потом я уйду.

Малыш на руках у женщины яростно засопел и принялся возмущаться по-своему, двигая ручками и покряхтывая.

— Тш-ш-ш, — посмотрела она на него и попыталась сновать дать тому грудь. Он впивался в нее губами, но, похоже, не мог высосать ни капли. Женщина раздраженно закрылась одеянием и принялась качать ребенка.

Она ничего не сказала Ясне, но и не стала ее выгонять, поэтому та села, опершись о стену, и посмотрела на свою ступню. Все оказалось не так плохо, как она думала. Глубоких ран она не заметила, лишь царапины от камней и песка. Ясна сидела тихо-тихо, не шевелясь. Она думала о том, кто эта женщина, почему она должна растить своих детей в таких нечеловеческих условиях. Где ее муж и есть ли он вообще? Разве не должен он обеспечить их хотя бы самым необходимым?

Младенец кряхтел-кряхтел и в конце концов уснул. Мать уложила его в лохмотья и куда-то ушла. Ясна не решилась спрашивать ее, куда она. Довольно уже того, что женщина не выдала невольницу. В каморке становилось все темнее. Малыш лежал так тихо, что в какой-то момент Ясна испугалась за его жизнь. Она с опаской приблизилась к свертку и положила на него руку. Ребенок дышал. Она взглянула в его личико. Во сне он дергал губами, как будто все еще сосал грудь. Сладко-горькое чувство накрыло Ясну. Ей было так жаль этих голодных детей, но вместе с тем она понимала, что ничем не может им помочь. И одновременно с этим подумала, что если сможет выбраться отсюда, то выйдет замуж, и у нее непременно появится такой же милый комочек, который будет во сне вот так смоктать.

Постепенно в подвальчике почти вообще пропал свет. Ни старших детей, ни их матери видно не было, и Ясна даже не поняла, как сидя погрузилась в сон.

Проснулась она от незнакомых тихих голосов и не сразу сообразила, где находится. Но когда увидела сегодняшнюю спасительницу, все вспомнила. Младенца рядом уже не было, как и на руках у женщины.

— Тебе пора, — сказала она, не глядя Ясне в глаза. Она смотрела куда-то в угол, хотя там ничего не оказалось.

— Спасибо, добрая женщина, я вовек не забуду твою доброту, — тихо сказала Ясна и поднялась, держась за стену.

Ссадины на ступне сразу заныли, но она приказала себе не думать о ноге и идти.

— Спасибо, — еще раз кивнула она, поднимаясь по ступеням.

Хозяйка подвальчика не ответила, она вообще отвернулась от невольницы. Та пожала плечами и посмотрела вверх. Куда теперь? В пустыню! Если боги позволят, она быстро ее пересечет. Только бы не заблудиться, иначе можно плутать хоть сорок лет.

Каждый шаг вверх стягивал ее внутренности в тугой ком, который становился все тверже и болезненнее. Ясна не могла понять почему. Она аккуратно выглянула на поверхность и, никого не увидев, вышла полностью.

В тот же миг из-за угла появились двое вооруженных мужчин. Один из них нес факел, который ослепил Ясну. Она невольно заслонила глаза рукой. Может, не за ней?..

— Ясна, — услышала она знакомый вкрадчивый голос и заставила себя убрать дрожащую руку от лица. За двумя стражами стоял ее зеленоглазый ночной кошмар. Его лицо искажали блики пламя, и оно казалось зловещим. — Я очень тобой недоволен.

Она ничего не ответила. Не смела пошевелиться. Не могла даже вздохнуть. Между ней и свободой стояли трое, и она ничего не могла сделать. Беспомощные колючие слезы покатились по щекам. Их она тоже не могла контролировать.

Ее внимание привлек какой-то шорох. По ступеням поднималась мать с младенцем на руках.

— Ваша? — уточнила она.

Титум улыбнулся ей и поманил к себе. Ту долго звать не пришлось. Звякнули монеты.

— Спасибо тебе, добрая женщина, я уж думал, что расстанусь со своей невольницей навсегда. Если бы не ты, эта упрямица сбежала бы.

Он говорил ласковым тоном, но в глазах стоял лед, и Ясна знала, что это конец. Внутри все опустилось. Он убьет ее. Может, не сейчас, может, не сегодня. Но она уже мертва, просто еще дышит.

— Спасибо, господин! За эти деньги мы сможем есть несколько месяцев! — обрадовалась мать большого семейства, даже не глядя в сторону беглянки.

А Ясна смотрела на нее очень внимательно. Она хотела ненавидеть ту за то, что она выдала ее. Но не могла. Испытывала только жалость. Ее дети и она сама сможет некоторое время жить в относительной сытости, а что потом? Все повторится?..

Стражи расступились, и к ней шагнул хозяин. В руках у него что-то сверкнуло. Ясна испуганно смотрела на начищенный до блеска металлический ошейник. Она не сопротивлялась, будто вообще окаменела, пока он нарочито аккуратно и медленно застегивал его на тонкой шее, пока убирал ее волосы из-под металла. Щелкнул замок. Звякнула цепь, которая шла от него.

— Ступай вперед, Ясна, — приказал этот человек, и она повиновалась.

Она медленно переставляла ноги. Шаг за шагом. Вперед, пока цепь не натянулась. Рабыня остановилась.

— Вперед, — холодно молвил хозяин.

Она услышала сдержанные смешки стражей. В горло вдавливалась холодная твердость. Неприятный мороз расходился от нее по всему телу. С пустыни после захода солнца дул ледяной ветер, забирался под одежду и приподнимал волоски.

— Я сказал: вперед.

При этом хозяин чуть дернул цепь, этого хватило, чтобы Ясна закашлялась. Она попыталась руками ослабить натяжение, впившись в ошейник, но Титум пресек это на корню.

— Опусти руки. Не заставляй меня делать это прямо здесь, — в его тоне не было злости, но Ясну он не мог обмануть. Она уже прекрасно знала, что Титум отлично контролирует себя на людях, показывая истинное лицо только при домашних.

Она не хотела, чтобы женщина и ее выводок видели, что может с ней сделать хозяин, поэтому, преодолевая себя, опустила руки и пошла. Мужчина сильно натягивал цепь: идти — трудно, глотать — невозможно. Ясна дышала маленькими порциями и двигалась. Двигалась за стражами, которые показывали ей дорогу.

Путь их снова пролегал через рынок, сейчас здесь оказалось гораздо тише, однако народ не уходил отсюда даже ночью, просто торговцы сменялись.

Ясну сжигало изнутри горячее чувство стыда. Видно, рабы на поводке — редкость даже для этого места. Она плохо видела дорогу из-за слез, которые застилали глаза пеленой, но кожей ощущала на себе заинтересованные взгляды. Эта мука получалась гораздо острее, чем тогда, когда Титум сек ее в спальне. Никогда на Ясну не смотрели вот так: со смесью удивления, жалости и презрения. Да, пожалуй, презрения в этой смеси ощущалось больше всего.

Она до скрипа сжимала челюсти, до кровавых лунок впивалась короткими ногтями в ладони и продолжала путь. Стражи довели их до самых ворот и распрощались с Титумом. Тот поблагодарил их и распахнул калитку.

Двор освещало несколько факелов, чего обычно не случалось. И было еще кое-что, от чего Ясна содрогнулась всем телом. Посреди переднего двора в землю врыли два столба с кольцами. Специально для нее.

Это был словно кошмарный сон. Она не верила, что все происходит на самом деле. Титум намерен исполнить угрозу. Что ж, тем для нее лучше. Не придется долго мучиться. Это будет болезненная кончина, но Ясна выдержит все. В какой-то момент ей даже показалось, что она сломала зуб, так жала челюсти.