Растяжение лодыжки весь вечер причиняло Эмме изрядные страдания, о чем сэр Уильям догадывался по ее бледности и складкам, временами залегавшим у рта, однако мисс Уотсон делала все возможное, чтобы скрывать свое состояние, и беспечно болтала с баронетом и леди Гордон. Но когда сэр Уильям предложил гостье пораньше удалиться к себе и отдохнуть, она почувствовала невероятное облегчение, ибо молча терпела сильную боль и пару раз была на грани обморока.

Леди Гордон предприняла самый разумный из возможных шагов, призвав на помощь старую экономку, искусно умевшую врачевать растяжения и ушибы. Та вскоре приготовила снадобье от боли, терзающей Эмму. Но было ясно, что должно пройти еще несколько дней, прежде чем девушка сможет ходить, и бедняжка очень сожалела, что оказалась прикована к постели в такую прекрасную погоду.

На следующее утро, когда Эмма, полулежа на кушетке у открытого окна, рисовала букет цветов для альбома леди Гордон, вошел мистер Говард. Поскольку хозяйка покинула комнату за несколько минут до этого, молодой человек, к своему великому изумлению, застал Эмму тет-а-тет с лордом Осборном. Он понятия не имел о приезде молодого хозяина замка и совершенно не ожидал встречи с человеком, которого не мог не считать опасным соперником. Острый глаз мистера Говарда не преминул также заметить, что в вазе перед Эммой стоят точно такие же цветы, как и бутон в петлице сюртука лорда Осборна, и он пришел к вполне естественному выводу, что цветок подарила собеседнику сама мисс Уотсон. Мистер Говард был совершенно обескуражен; всякий раз, когда он вспоминал, что оставил бывшего воспитанника в неведении относительно собственных намерений, в то время как тот доверился ему, пастора мучили угрызения совести. Теперь он в нерешительности застыл на пороге, но лорд Осборн с нескрываемой радостью устремился ему навстречу и не позволил ретироваться. Мистер Говард был вынужден пожать руку своему бывшему ученику, хотя в тот момент был настроен столь враждебно, что охотно повернулся бы к нему спиной.

– Право, я так рад вас видеть, мистер Говард! – воскликнул лорд Осборн. – Смею заметить, вы явно удивились, застав здесь меня, но я не мог не приехать! Видите, она опять у нас, разве вы не рады? – И он бросил взгляд на Эмму, лежавшую на кушетке.

Увидев мистера Говарда, девушка зарделась и тоже протянула ему руку, однако, не подозревая о ревности Эдварда, ибо никаких поводов для нее не видела, была несколько уязвлена его холодностью и небрежным приветствием.

Лорд Осборн пристально посмотрел на священника и девушку. Хотя вообще его милость не отличался проницательностью, любовь, во всяком случае на сей раз, сделала его прозорливым, ибо влюбленному внезапно пришло в голову, что визиты бывшего наставника представляют опасность для его собственных ухаживаний. Молодой пэр сел, положив себе внимательно понаблюдать за обоими, и, чтобы не мешать умственной работе, погрузился в глубокое безмолвие.

Следствием противоречивых чувств всей компании стало неловкое молчание, и Эмма, сердясь на небезразличного ей кавалера из-за его переменчивости, которая постоянно озадачивала и разочаровывала ее, почти решилась не заговаривать с ним.

Однако мистер Говард сам подал голос:

– Я зашел узнать, готовы ли вы выполнить уговор касательно картинной галереи, о котором упоминалось вчера, мисс Уотсон. Однако, пожалуй, мне не следовало спрашивать об этом сейчас: вы, вероятно, не способны на подобные усилия.

– Сегодня утром прогулки действительно не в моей власти, – призналась Эмма. – Жаль, что я не могу пока назвать время, когда это удовольствие станет мне доступно.

– Решать только вам, но если у вас есть более приятные занятия, то, разумеется, вполне естественно, что вы склонны отложить это. Вы дадите нам знать, когда у вас появится охота?

– Вы полагаете, что быть пленницей кушетки куда приятнее? – нахмурилась Эмма. – Должно быть, наши вкусы отличаются сильнее, чем мне казалось.

– Я знаю, что раньше вы не были праздны, но ведь сейчас в большой моде день-деньской валяться на диване, вместо того чтобы заниматься полезной деятельностью.

– Не надо иронизировать, мистер Говард! – возмутилась задетая Эмма. – Я никогда не была и, надеюсь, не стану утонченной светской дамой. Мое лежание на диване не имеет ничего общего с ленью или модой.

– В самом деле? – отозвался пастор с вызывающим недоверием.

– Да, в самом деле! Поверьте, для меня это сущее наказание, смягчаемое лишь добротой друзей, пытающихся меня развлечь.

Мистер Говард покосился на лорда Осборна, явно относя слова о дружбе и развлечениях на его счет.

– Нет, тут вы ошибаетесь, – улыбнулась девушка, заметив его взгляд. – Смею сказать, его милость боится избаловать меня потворством, поэтому довольствуется тем, что портит мой букет и пререкается со мною. Увы, я вынуждена побеспокоить вас, милорд, из-за бутона, который вы украли, – добавила Эмма, повернувшись к молодому пэру, – мне без него не обойтись.

– А я, увы, не могу отдать его вам, – парировал тот. – Он кое-куда подевался, и я не скажу вам куда.

– Какое безобразие! – воскликнула Эмма. – Имея в своем распоряжении все оранжереи и сады, завидовать единственному цветку, который сэр Уильям с таким трудом раздобыл для меня! Я специально добавила его к букету и как раз из-за него особенно дорожила этим рисунком. Бутон должен быть у меня, иначе все пропало.

– Вы обещаете мне свой рисунок, если я верну вам цветок? – спросил лорд Осборн.

– Отнюдь, набросок предназначен вашей сестре. Мистер Говард, не могли бы вы встать на мою сторону? Я беззащитна перед вражескими набегами его милости, не имея возможности сопротивляться. Он знает, что я не в состоянии подняться с кушетки.

– Но умоляю, объясните, в чем дело! – встревожился мистер Говард. – С вами действительно произошел несчастный случай?

– Всего лишь растяжение, из-за которого, однако, я не могу ходить, – ответила Эмма.

– Мне крайне огорчительно это слышать, – произнес молодой человек с выражением неподдельной озабоченности на лице. – Когда вы отказались вставать, я приписал это вашему нежеланию, а не беспомощности.

– Вот видите, в данном случае вы неправильно меня поняли; возможно, так же происходит и в других случаях, – подчеркнула Эмма. Ее многозначительное замечание заставило Эдварда на несколько минут впасть в задумчивость. Опомнившись, он стал выспрашивать у девушки детали происшествия, которые она подробно изложила ему, завершив отчет просьбой вывести из этой истории мораль.

– Вероятно, мораль, которую я извлеку, придется вам не по вкусу, – улыбнулся ее собеседник. – В ней не будет ничего лестного и приятного.

– Она и не должна быть лестной, мистер Говард, я не ожидаю этого от вас. Может, каждый из нас сделает свой вывод о морали? Вот и посмотрим, одинаково ли мы рассуждаем. Итак, милорд, ваше мнение?

– Дайте мне время пораскинуть мозгами, – потребовал лорд Осборн, который, несмотря на твердое решение молчать, не мог устоять перед улыбкой собеседницы.

– Пять минут по часам на каминной полке, и не больше. А вот и сэр Уильям и леди Гордон! Пусть они выскажут свое мнение о наших соображениях.

– Я готов изложить свое немедленно, – заявил сэр Уильям, вошедший в гостиную с террасы и услыхавший только последнюю фразу. – Не сомневаюсь, что ваши, мисс Уотсон, соображения очень суровы, у Осборна – романтичны, а у Говарда – заурядны. Годится?

– Вовсе нет. Вы не можете быть судьей в этом вопросе, поскольку вынесли постановление прежде, чем заслушали показания, – заявила Эмма. – Судьей будет леди Гордон, а вы, если желаете, можете тоже извлечь мораль.

– О чем речь? – поинтересовалась леди Гордон. – Я должна понять, прежде чем выносить приговор.

– В этом нет ни малейшей необходимости, дорогая Роза, – заверил ее муж, – и вообще долгие раздумья не в твоем характере. Женщины всегда выносят приговор сразу, а разбирательство, если оно и происходит, имеет для них второстепенное значение.