Местность вокруг их жилища была чрезвычайно красива. Участки старолесья с огромными вековыми деревьями составляли приятный контраст с сельскими угодьями, разбросанными там и сям; буковые рощи на вершинах крутых меловых утесов были столь же живописны, как и зеленые поляны у их подножия. Прогулки по восхитительным окрестностям, занятия ботаникой у обочин дорог и живых изгородей, посещение коттеджей по соседству вносили в жизнь компаньонок чудесное разнообразие.

Эмма обнаружила, что на мисс Бридж смотрят как на первую, после местного священника, защитницу и друга бедняков. Ей подробно докладывали о каждом увечье и досадной домашней неурядице; к ней обращались за советом, когда умирала свинья, рождался ребенок или заболевал муж; ее аптечным шкафчиком пользовались очень часто, а кухней и маслобойней – еще чаще. На одну дозу ревеневого корня, которую отпускала мисс Бридж, приходилось по меньшей мере два выдаваемых ею обеда, и те, кто хорошо знаком с беднотой, могут рассудить, насколько эти обеды помогали предотвратить немалую долю недугов, которые она врачевала, ибо большинство болезней среди трудового сословия, бесспорно, возникает из-за скудного питания и худой одежды.

Само собой, мисс Бридж была кумиром и непреложным авторитетом для всех окрестных жителей, тем более что в приходе не было помещиков, кои могли бы принизить ее влиятельность или затмить славу. Собственно, последний здешний землевладелец приходился ей и мистеру Бриджу старшим братом, и после его смерти усадьба опустела и стояла заброшенная, поскольку старший сын этого человека жил в другом поместье. Эмме было грустно видеть упадок дома, потому что его фронтоны и старомодный портик были очень живописны. В имении находилась маленькая церковь, расположением напомнившая девушке церковь во владениях Осборнов. Но здешний священник разительно отличался от мистера Говарда. Этот старый холостяк, живший со своей незамужней сестрой, был чрезвычайно нервен и робок, а более всего с собратом его рознило полное пренебрежение к пунктуальности.

Особенно очевидным это становилось по воскресеньям, когда священник являлся в церковь по меньшей мере через четверть часа после того, как собиралась вся паства. Если день был погожий, люди даже не заходили внутрь, а прогуливались по пастбищу, на котором стояла церковь, и только после появления священника под его предводительством шли в храм. Прихожане, почти полностью состоявшие из крестьян, представляли собой совершенно иную публику, чем в Кройдоне; здесь редко можно было заметить нарядный капор, а самыми яркими предметами одежды в церкви служили алые накидки женщин. Само темное, старомодное здание храма не имело никаких украшений, кроме гербов семейства Бридж и одного-двух уродливых и неуклюжих надгробий у стен, все предназначение которых, кажется, состояло лишь в том, чтобы запечатлеть даты рождения и смерти неких людей, ныне совершенно забытых.

Когда служба заканчивалась, священник спускался с кафедры и торжественно проходил мимо всей паствы, которая почтительно вставала; за пастором следовали мисс Бридж и Эмма, сидевшие на «помещичьей скамье», и только потом со своих мест осмеливались сдвинуться остальные. Священник и его доверенные прихожанки обменивались дружескими приветствиями, и дамы спокойно отправлялись домой обедать – а обедали здесь рано, – после чего возвращались к повседневным занятиям.

Такова была Эммина жизнь у мисс Бридж. Единственным событием, ненадолго нарушившим ее спокойное течение, стала поездка в Кройдон на свадьбу Маргарет. Эмма так быстро выздоровела, что путешествие было вполне ей по силам, к тому же Маргарет прислала настойчивое приглашение не только сестре, но и мисс Бридж. Было решено, что дамы заночуют у мистера Бриджа, поскольку дом Роберта Уотсона был полон гостей, к которым прибавилось несколько кузин его жены, приехавших с визитом. Вследствие этого Эмма по приезде не видала своего будущего зятя, зато всю вторую половину дня провела с Элизабет. Мисс Уотсон с искренней радостью отметила, что Эмма похорошела и посвежела, став еще красивее. С ней согласился и мистер Морган, который тоже явился навестить Эмму и был поражен переменой в ее внешности.

– Мне нет нужды осведомляться о вашем самочувствии, – заявил он, разглядывая ее с нескрываемым восхищением. – Вы прекрасно выглядите!

Эмме пришлось отвернуться, ибо откровенное обожание, написанное на лице доктора, не доставило ей удовольствия.

Элизабет долго беседовала с Эммой наедине: ей так много хотелось узнать и так много рассказать в свой черед, что сестры, кажется, могли бы с легкостью проболтать двадцать четыре часа вместо двух. Много обсуждалась будущность Маргарет. Элизабет была крайне недовольна ее женихом и удивлялась, что сестра выглядит такой счастливой. Том был небрежен и холоден, почти до дерзости, и явно старался насолить Маргарет всеми возможными способами; он флиртовал с каждой встречной девицей, однако постоянными попытками задеть невесту лишь доказывал, что не безразличен к ее чувствам. Маргарет относилась к его выходкам с полнейшим равнодушием, но причину Элизабет назвать не могла: то ли в своем тщеславии сестра действительно ничего не замечала, то ли намеренно закрывала глаза на поведение нареченного. Однако ей удавалось сохранять наружное благодушие и находить покой и удовлетворение в созерцании свадебных подарков и подвенечного наряда. Из слов Маргарет получалось, будто она наслаждается безграничной любовью самого любезного и приятного мужчины на свете.

– А кто бы, ты думала, появился здесь на прошлой неделе? – продолжала Элизабет. – Сам лорд Осборн! Ага, ты покраснела и явно обрадовалась! Немудрено, ведь он вряд ли показался бы в Кройдоне, если бы не думал, что ты все еще живешь здесь!

– Лорд Осборн? – поразилась Эмма. – Тебе известно, что привело сюда его милость?

– Он якобы привез Маргарет свадебный подарок от своей сестры, очень красивое ожерелье, но я нисколько не сомневаюсь, что на самом деле его милость рассчитывал повидаться с тобой, иначе не стал бы себя утруждать, и подарок отправили бы почтовой каретой.

– Со стороны мисс Осборн весьма мило вспомнить о Маргарет, – заметила Эмма. – Та, должно быть, очень обрадовалась.

– Надо думать! Даже Том как будто стал с нею любезнее, ведь внимание сестры пэра подняло Маргарет в его глазах.

– А что сказал лорд Осборн? – спросила Эмма, надеясь услышать что‑нибудь о мистере Говарде.

– О! У нас с ним состоялся долгий разговор. Он с пристрастием расспрашивал меня о тебе, о том, где и как ты живешь; выразил надежду, что скоро тебя увидит; сообщил, что с нетерпением ждет, когда ты навестишь его сестрицу. Словом, ему было о чем поговорить – и, по правде говоря, он довольно мил. Конечно, на мой вкус, Джордж Миллар куда приятнее, но ведь не обязательно, чтобы все сходились со мной во вкусах.

– Что ж, я охотно повидалась бы с его милостью. Он не упоминал о наших друзьях, миссис Уиллис и ее брате? Как они поживают?

– Лорд Осборн сказал, что мистер Говард, кажется, болен и не в духе. Было жаль это слышать. Интересно, что с ним такое? Как по-твоему, может, он влюблен?

– Я не его конфидентка, – пробормотала Эмма, густо покраснев.

– Ты, разумеется, увидишь мистера Говарда, если поедешь в замок Осборн с визитом. Непременно дай мне знать, как ты его нашла, и выясни, не влюблен ли он.

– Тебе лучше довериться собственным наблюдениям, Элизабет. Как я могу судить о чувствах другого человека? Подожди, пока навестишь Маргарет, и тогда сможешь составить свое мнение.

– Не уверена, что когда‑нибудь навещу Маргарет, – возразила Элизабет. – Так что, если не доведется увидеть мистера Говарда при иных обстоятельствах, шансы встретиться с ним у меня невелики.

День свадьбы выдался таким погожим и солнечным, какого только может желать невеста. Мысли Эммы то и дело перескакивали с Маргарет и ее подружек на гостей другой свадьбы, которая должна была состояться примерно в это же время в Лондоне. Ей было известно, что мистер Говард исполнял обязанности шафера, и девушка пыталась вообразить эту сцену, а затем представила себе другую, где мистер Говард играл уже роль жениха, и задалась вопросом, какие чувства вызвало бы у нее это зрелище. Опомнившись, Эмма устыдилась своих мыслей и попыталась подумать о чем‑то более уместном. Она присоединилась к молитвам о счастье сестры, но сердце ее трепетало от опасений за собственную судьбу. Впрочем, увлекаться дурными предчувствиями не стоило, и Эмма постаралась думать о хорошем.