– И по какой же шкале вы их оцениваете? Неужто мерило собственных достоинств у вас настолько выверено, что вы способны мгновенно отличить правду от лести и принимать лишь те комплименты, коих заслуживаете, а остальные отвергать?

– Полагаю, мистер Говард, я склонна определять ценность комплиментов, исходя не из собственного характера, а из характера того, кто их делает. Если человек, будь то мужчина или женщина, осмеливается говорить неприятную правду, его не станешь подозревать в приятной лжи. А если он готов не только осыпать комплиментами присутствующих, но и хвалить отсутствующих, я слушаю такого человека с большой охотой.

– Мужчинам повезло, что не все барышни похожи на вас. Без похвал в адрес присутствующих и хулы в адрес отсутствующих их запас тем для разговоров сильно истощился бы.

– Я придерживаюсь иного мнения, мистер Говард. Если бы никто не прислушивался к клевете, в мире было бы гораздо меньше зла и мы могли бы избежать многих несчастий и мук совести.

– Верно. Называйте клевету своим именем – и все станут шарахаться от нее. Привычка смягчать выражения чревата пагубными последствиями.

– Но самое отвратительное – это лесть из корыстных побуждений. Видеть, как молодой человек ради денег заискивает и увивается за женщиной, которую, будь она бедна, едва удостоил бы словом, и наблюдать, как он за золото продает тело и душу, – о, это всегда вызывает содрогание и заставляет несправедливо презирать весь род человеческий. Омерзительно!

Мистер Говард воззрился на собеседницу с немалым удивлением. Она употребила весьма сильные выражения и явно принимала предмет обсуждения близко к сердцу. Но, поскольку Эдвард не был осведомлен об обстоятельствах замужества Эмминой тетушки, у него мелькнула мысль, что мисс Уотсон, возможно, намекает на него самого и леди Осборн. И пусть он не мог признать себя повинным в действиях, заслуживающих подобного порицания, в глазах Эммы, судя по всему, его поведение предстало именно в таком свете. Молодой человек не стал прикидывать, насколько это вероятно и соответствуют ли такие наблюдения характеру собеседницы, а лишь погрузился в тревожные размышления о собственных манерах. Однако мисс Уотсон вывела пастора из раздумий, вновь обратившись к нему:

– Мне очень стыдно, мистер Говард, за резкие высказывания. Прошу, забудьте о том, что я говорила, если это возможно. По крайней мере, не считайте меня такой уж злонравной. Бывают обстоятельства, размышления о которых неизменно наполняют горечью. Впрочем, что было, то прошло, и не следует позволять минувшему пробуждать в нас гнев.

– Сдается мне, мы далеко ушли от темы, которая привела к такому итогу, – заметил мистер Говард, также пытаясь вернуть себе самообладание. – Наши рассуждения о лести начались с Тома Мазгроува.

– Да, верно, с мистера Мазгроува, я и позабыла, унесясь мыслями на много миль отсюда – и на много месяцев назад.

– Видимо, вы не очень‑то высокого мнения о Томе, – предположил мистер Говард, которому последние слова Эммы доставили большое облегчение.

– Мое мнение о нем не представляет большой важности, а потому не стоит обсуждения. Я плохо знаю мистера Мазгроува, однако мой отец, мне кажется, его не слишком жалует.

– Но нельзя же лишить Тома права на оправдание: ему наверняка есть что сказать!

– О да, и немало – во всяком случае, достаточно, чтобы отнять у других людей необходимость обсуждать эту тему.

– К тому же, по мнению большинства женщин, он красив.

– Я этого не отрицаю.

– И вам известно, что он богат и независим.

– На сей счет я сомневаюсь: именно независимости ему и недостает. Его главная цель, по-видимому, состоит в низкопоклонстве.

– Вижу, вы настроены враждебно.

– А вы, без сомнения, считаете меня предвзятой.

– У меня нет желания опровергать ваши предубеждения или уговаривать вас полюбить Мазгроува против воли.

Последовала пауза, после которой Эмма, очнувшись от глубоких размышлений, воскликнула:

– Уже смеркается! Нам пора домой.

– Верно. Мы можем прийти сюда в другой раз. Уверен, что вам позволят любоваться галереей, когда заблагорассудится, а я буду счастлив сопровождать вас.

В это мгновение дверь распахнулась, и в галерею вошел лорд Осборн. Поздоровавшись, он с минуту помолчал, после чего заметил:

– У вас, должно быть, непреодолимая тяга к живописи, мисс Уотсон, раз вам нравится торчать в галерее даже в потемках, когда уже трудно что‑либо разглядеть. Вероятно, тем, кто ценит искусство, приятно даже просто находиться рядом с картинами.

– Мы задержались дольше, чем хотели, милорд, – признала Эмма, – и я очень обязана вашей сестре за удовольствие оценить ваше собрание картин. Однако мы ожидали, что мисс Осборн присоединится к нам.

– Иметь такую уйму отличных полотен, к тому же снабженных табличками с названиями, чертовски приятно. Право, одна-две нравятся мне самому: картина с лошадьми чьей‑то там кисти, а еще голландский холст с изображением убитой дичи: написано так правдоподобно, что ее можно принять за живую. Вы его не приметили?

– Нет. Я не очень люблю натюрморты.

– Говард знает о картинах все: имена и даты так и сыплются у него с языка. Вы не находите, что слушать его чертовски скучно?

– Напротив, я очень признательна мистеру Говарду за интересные сведения.

– Что ж, я, со своей стороны, тоже был бы рад получить кое‑какие сведения. Какого ч… прошу прощения… каким чудом я разминулся с вами по пути в пасторат, ведь я никуда не сворачивал?

– Это мы свернули с дороги, милорд.

– Что ж, клянусь честью, я был поражен, когда, добравшись туда, узнал, что вы уже ушли – точнее, улизнули. «Ну и ну! Как же так? – сказал я. – Ведь они мне не встретились». «Не встретились? – изумились миссис Уиллис. – Что за чертовщина?»

– Именно так и сказала? – с неподражаемой серьезность осведомилась Эмма.

– Я не утверждаю, что миссис Уиллис произнесла эти слова вслух, но уверен, что так она и подумала, судя по ее виду.

– Что ж, милорд, мы должны пожелать вам доброго вечера, ведь миссис Уиллис ждет нас к обеду. И хотя я не боюсь, что она будет бранить нас, мне не хочется доставлять ей неудобства.

– Ах да, там всем заправляет миссис Уиллис, а пастор, как и я, находится под женским каблуком. Матери и сестры умеют держать мужчин в подчинении. Вот жены, знаете ли, совсем другое дело. От сестры никуда не денешься и кротости да покорности от нее не добьешься: она ведь, в отличие от жены, на это не подписывалась.

– Однако я слыхала, милорд, что и жены иногда нарушают свои обеты и бунтуют, – с притворной обеспокоенностью заметила Эмма.

– Знаете ли, тут виноваты мужья, дающие им слишком много воли. Женщин надо держать в ежовых рукавицах – таково мое кредо.

– Однако советую вам хранить его в тайне, если вы желаете найти себе жену. Поверьте, ни одна женщина не согласится пойти за вас, проведав о ваших взглядах.

– Правда? Что ж, тогда я сожалею, что упомянул об этом.

– О, не волнуйтесь, покамест ничего страшного не произошло. Я обещаю не выдавать вас. Но вот и комната мисс Осборн. Она рассчитывает, что мы наведаемся к ней на прощание, или нам лучше сразу отправиться домой, мистер Говард?

– Посмотрим, здесь ли Роза, – сказал ее брат, открывая дверь. Комната, однако, была пуста, и гостям ничего не оставалось, как вернуться домой. Эмма была раздосадована, когда молодой пэр настоял на том, чтобы проводить их. Хотя беседа с ним оказалась гораздо короче, чем с мистером Говардом, от его милости девушка устала куда сильнее. Единственным средством поскорее избавиться от назойливого спутника было ускорить шаг, и мороз служил для этого благовидным предлогом. Если подъем к замку занял почти полчаса, спуск завершился за пять минут, и запыхавшиеся, но разрумянившиеся путники вскоре добрались до пастората. Здесь лорду Осборну наконец пришлось откланяться, и Эмма поспешила к себе в комнату, чтобы переодеться к обеду.

– Ну, сестрица, – воскликнула Элизабет, – хотела бы я знать, чем ты занималась все это время! Тебя не было целую вечность.