Коллекция действительно оказалась превосходной и привела Эмму в восторг, тогда как мисс Осборн взглянула на две-три картины, прошлась по зале, посмотрела в окно и наконец, вернувшись к своим спутникам, заявила:

– Я только что вспомнила об одном важном деле, ради которого вынуждена покинуть вас. Вернусь, как только смогу, но не торопитесь и не ждите меня. Здесь вам будет удобно, и никто вас не потревожит.

Так благодаря мисс Осборн молодые люди вновь надолго остались тет-а-тет, что немало порадовало мистера Говарда, который находил в разговорах с Эммой все больше очарования.

Устав прогуливаться по галерее и напрягать зрение, они устроились на удобном диване в нише, откуда можно было одновременно наслаждаться прекрасным пейзажем за окном и непринужденно беседовать.

– Вы, без сомнения, привыкли к созерцанию хороших полотен, – заметил мистер Говард. – Вкус к живописи, как и к любому другому искусству, необходимо развивать. Насколько я заметил, вы умеете рассматривать картины и оценивать их достоинства.

– Поверьте, я не претендую на звание знатока, – смутилась Эмма.

– И весьма напрасно: у вас острый глаз и тонкий вкус, которые приводят вас к правильным суждениям; кроме того, я вижу, что вам хорошо знакомы и стили, и великие имена.

– Я почти заподозрила, что вы меня испытываете: не начну ли я рассуждать о том, в чем, по-вашему, не разбираюсь, – покраснев, сказала Эмма.

– Вы несправедливы к нам обоим! Я не позволил бы себе такой вольности, но и вам не грозит опасность ввести меня в подобное искушение.

– Мой милый дядюшка очень любил искусство, – объяснила Эмма, – и водил меня по лучшим собраниям и выставкам, которые были доступны для нас. А кроме того, приложил немало усилий, чтобы развить и направить мой вкус, так что мне скорее следует краснеть за собственное невежество, чем выслушивать комплименты.

– Не знаю, о каком дядюшке речь, – заметил мистер Говард тоном, выдающим его интерес к родственным связям собеседницы. – Вы забываете, что мне почти ничего не известно о вашей семье.

– Я говорю о дяде, который меня вырастил, докторе Мейтленде.

– Значит, вы воспитывались не в Уинстоне?

– Я? О нет… Я жила в дядюшкином доме, а в семью отца вернулась не более двух месяцев назад.

– Вероятно, вы считаете меня весьма недалеким, раз я не понял этого сразу, однако, хоть я и видел, что вы отличаетесь от своих сестер, да и от большинства барышень в округе, мне не приходило в голову, в чем причина.

– Вы, наверное, сочли меня кем‑то вроде Золушки, – засмеялась Эмма. – Добрая фея отпустила меня всего на один бал, но теперь, после того как я побывала в свете, меня не удержать взаперти.

– Вы знаете, что раньше я не бывал у вашего отца, поэтому у меня не было причин воображать, будто ваше место на кухне у очага, а не в гостиной, где я тоже никогда не бывал. Но, признаюсь, ваше внезапное появление меня удивило, ведь прежде я не видал ни в бальной зале, ни на улице, ни в городе, ни в деревне более чем трех мисс Уотсон кряду.

– Охотно верю: столь длительное отсутствие непременно обрекает человека на забвение.

– Позвольте спросить, собираетесь ли вы вернуться в дядюшкин дом.

– Увы, нет. Примерно год назад мой дорогой, милый дядюшка скончался, а тетушка уехала из Англии и поселилась в Ирландии. Теперь мой дом здесь, под отчим кровом.

– Наверное, встреча с ближайшими родственниками вызвала у вас странное чувство, ведь вы были почти незнакомы.

– Я уже свиделась с одним из братьев и двумя сестрами, – ответила Эмма, еле слышно вздыхая, – но мне еще предстоит встреча со вторым братом и еще одной сестрой.

– Мне кажется, – задумчиво произнес мистер Говард, – не совсем правильно воспитывать одного ребенка отдельно от других членов семьи, если в конечном счете им суждено воссоединиться. Во всяком случае, на своем примере я чувствую, что много потерял бы, если бы нас с Кларой разлучили в детстве. Вероятно, нечасто случается, чтобы брат и сестра были так близки, но мы остались сиротами и до замужества Клары были друг для друга всем.

– Не стоит, мистер Говард, предаваться размышлениям о прошлом, если они причиняют огорчение, – пробормотала Эмма, пытаясь сдержать слезы или хотя бы прикрыть их улыбкой. – У моих близких были благие намерения, и, если итог оказался далек от их ожиданий, они не виноваты. Однако сама я, окажись на моем попечении ребенок, не стала бы повторять подобный опыт.

– Вам нравятся здешние места? – осведомился мистер Говард, чувствуя, что не имеет права продолжать прежнюю тему.

– Я слишком мало видела, ведь погода мне не благоприятствовала, но Уинстон не поразил мое воображение. Я привыкла к великолепным пейзажам Западной Англии.

– Тогда вы, разумеется, сочтете наши места однообразными и непримечательными. – Впрочем, в поместье Осборн и окружающем парке есть красоты, которыми вы не сможете пренебречь. Однако, задавая вопрос, я имел в виду скорее здешних обитателей. Есть ли среди соседей вашего отца приятные люди? Я не бываю в деревне.

– Мы живем очень замкнуто, – уклончиво ответила Эмма, не собираясь удовлетворять любопытство мистера Говарда относительно круга общения Уотсонов, – и мне пока не представилось возможности судить об этом. На балу я увидела множество людей, но поскольку вы, надо полагать, тоже их видели, то можете не хуже моего судить о степени их приятности.

– Вы, безусловно, знакомы с мистером Томом Мазгроувом?

– Немного.

– Он из тех мужчин, о которых большинство барышень отзываются с куда большей пылкостью, чем вы. Задай я тот же вопрос пяти из шести моих знакомых девиц, они с восторгом ответили бы, что Том Мазгроув очарователен, бесподобен, что он идеальный пример для всех джентльменов!

– Насколько я понимаю, он всеобщий любимец, – подтвердила Эмма все с той же сдержанностью.

– Я издавна привык считать его образцом совершенства во всем, что касается наиважнейших вопросов моды и туалета, – со всей серьезностью сообщил мистер Говард, – то есть того, что имеет первостепенное значение в глазах дам, а посему твердо намерен подражать его манере повязывать галстук, когда мне захочется быть особенно обворожительным.

– Сомневаюсь, можно ли стать лучше, взяв за образец галстук или башмачные пряжки мистера Мазгроува. Но, боюсь, у меня сознательное предубеждение против любого человека, которого абсолютно все считают приятным.

– Однако вы остужаете мои честолюбивые стремления. Если люди, которых все считают приятными, вам противны, я немедленно оставлю попытки понравиться окружающим. С каким количеством людей позволительно быть приветливым, а у скольких надо вызвать отвращение, чтобы добиться вашего одобрения?

– Я не могу ответить, не располагая дополнительными сведениями для расчетов. Для начала вам придется сообщить, скольким вы привыкли льстить ежедневно!

– Никому, уверяю вас: под солнцем не найдется более искреннего создания, чем я.

– Весьма сомнительно. Но раз уж вы не желаете признаваться, скажите: любимцем скольких человек вы сами себя числите?

– Каверзный вопрос! Хотите уличить меня в том, что я слыву приятным человеком? Но тут мне придет на выручку врожденная скромность: полагаю, обворожительным меня считают не более двух третей моих знакомых. Разумеется, я имею в виду дам: мнение мужчин ничего не стоит, – добавил мистер Говард.

– Ах, это слишком много, чтобы угодить мне. Если бы вы всегда говорили искренне, поверьте, почитателей у вас было бы куда меньше.

– А если серьезно, мисс Уотсон, почему вы питаете явную неприязнь к дамским любимцам?

– Если серьезно, то я им просто не верю.

– Значит, по-вашему, ради всеобщего признания требуется приносить в жертву истину? Но не бросает ли это мрачную тень на вкусы других женщин?

– Я имела в виду нечто иное, – возразила Эмма.

– Не припомню тех, кто не заявлял бы, будто терпеть не может лесть.

– Весьма вероятно, но я пойду еще дальше: мне не нравятся и сами льстецы.