– Чарльз, – нахмурился лорд Осборн, – разве ты меня не заметил? Или не собираешься разговаривать со мной сегодня? – С этими словами он крепко схватил мальчика за шиворот и потянул к себе.

– Прошу прощения, милорд, я действительно вас не увидел, – пробормотал Чарльз, извиваясь в тщетной надежде вырваться из рук его милости и остаться на месте.

– Послушай, Чарльз, – продолжал молодой аристократ, – как вышло, что сегодня уроки прекратились так рано: нынче каникулы или твой дядюшка заленился? Я думал, ты заканчиваешь не раньше полудня.

– О нет, – ответил Чарльз, – мы очень прилежно трудились, чтобы поскорее управиться, поскольку стремились вернуться в гостиную, пока тут обе мисс Уотсон.

– Но ты же не хочешь сказать, что барышни Уотсон нравятся тебе больше, чем латинская грамматика или греческие глаголы? Не может такого быть!

Чарльз рассмеялся.

– А вы, значит, без ума от латинской грамматики, милорд? – лукаво осведомился он.

– Я? Вот уж нет, но свою долю уроков давно выучил. И поскольку я выжил после розог, смею заверить, что латинская грамматика не причинила мне никакого вреда. А теперь скажи-ка, – добавил он довольно отчетливым шепотом, так чтобы его услышали все находящиеся в комнате, – кто больше спешил: ты или твой дядя? Или ему сестры Уотсон нравятся меньше, чем тебе, Чарльз?

– О, уверяю вас, он тоже торопился, и, по-моему, мисс Эмма нравится ему так же сильно, – прошептал в ответ мальчик.

Лорд Осборн затруднился бы сказать, что вызвало румянец, вспыхнувший на щеках Эммы в эту минуту: ответ Чарльза или досада на упрямый узелок в шитье, который она тщетно пыталась распутать. Впрочем, сам румянец показался молодому человеку столь привлекательным, что он в восхищении залюбовался девушкой, и, когда в гостиную вошел мистер Говард, взгляд его милости по-прежнему был прикован к Эмме.

При виде бывшего подопечного стремительные шаги хозяина дома замедлились, а ясный, счастливый взгляд погас. Мистер Говард в явном замешательстве произнес положенное приветствие и, замерев на миг в нерешительности, придвинул стул к сестре и старшей мисс Уотсон, сидевшим у дальнего конца стола.

На несколько минут воцарилось молчание. Лорда Осборна, кажется, вполне удовлетворяло созерцание щек Эммы, беспрестанно меняющих цвет, тогда как мистер Говард был поглощен карандашом, который взял со стола и, не поднимая взгляда, вертел в руках.

– Отважиться выйти в такое утро – это не похоже на обычную нелюбовь вашей милости к морозу, – произнес он наконец. – Я-то думал, ничто не сможет побудить вас к такому напряжению сил.

– Люди порой меняются, – возразил лорд Осборн. – Имея вескую причину, можно решиться на что угодно. Я, как говаривали мои няньки, собираюсь начать с чистого листа – и теперь вы едва ли меня узнаете.

Снова установилась тишина; его милость то и дело менял положение ног, затем взял кочергу и поворошил угли в каминном очаге. Эмма от всей души желала, чтобы он вернулся к себе в замок: ей было весьма неприятно, что ее столь беззастенчиво буравят взглядом, и она надеялась, что с уходом лорда Осборна мистер Говард освободится от колдовских чар, под воздействием коих он, кажется, пребывал, и к нему вернется прежняя живость. Однако желанного исхода так и не дождалась. Гостиная в пасторате явно манила молодого пэра сильнее замковых залов, и, после того как мистер Говард в отчаянии поднялся и покинул комнату, его милость еще долго продолжал сидеть перед камином, молча любуясь Эммой.

Звон дверного колокольчика, раздавшийся около полудня, обещал некоторую перемену. Он заставил миссис Уиллис издать удивленный возглас, тогда как лорд Осборн заметил:

– Спорю на что угодно, это моя сестра.

Он оказался прав. Мисс Осборн, закутанная в теплую меховую накидку, способную противостоять даже сибирским морозам, вошла в гостиную с намерением навестить мисс Эмму Уотсон, о чем тотчас же и объявила. Эмма разглядывала дочь барона не без любопытства. Это была миниатюрная молодая особа с бойкими манерами, живыми темными глазами и добродушным выражением лица. Розе Осборн доставало миловидности, чтобы, учитывая ее знатность, называться красавицей, хотя, не имей она преимуществ, даваемых ее положением в свете и модными нарядами (то есть будь она мисс Уотсон, а не мисс Осборн), на нее, вероятно, и не взглянули бы дважды. Чрезвычайно любезная и обходительная, она болтала без умолку, точно испытывала облегчение, вырвавшись из пышных чертогов родного дома и попав в неподдельно приветливую и радушную обстановку пастората.

– Где сейчас ваш брат, миссис Уиллис? – осведомилась мисс Осборн немного погодя. – Не сбежал ли он от меня? А может, мистер Говард опасается, что мы будем отчитывать его за вчерашнее дезертирство из нашей гостиной? Ему нечего бояться: лично я считаю, что его вполне можно простить.

– Эдвард только что был здесь. Не думаю, что его мучает совесть; вероятно, в настоящее время он занят каким‑нибудь делом. Я извещу его о вашем приходе.

– О нет, умоляю, не беспокойте его. Я слишком дорожу добрым именем мистера Говарда и благополучием его прихожан. Что я буду делать, если мой визит спугнет какой‑нибудь аргумент в проповеди или красивую метафору? Чем смогу возместить подобное несчастье? Пусть же ваш братец спокойно сочиняет речь.

Миссис Уиллис легко согласилась с ней, чего мисс Осборн, похоже, не ожидала, потому что вскоре добавила:

– Впрочем, не знаю, вообще‑то вам лучше позвать мистера Говарда, чтобы он высказал свое мнение о предложении, которое мне поручено передать, а именно: что все вы сегодня вечером приглашены на обед в замке.

Трудно описать словами, какой вид сделался у Элизабет Уотсон, когда она услыхала об этом предложении, и какие чувства ею овладели. Сказать, что она была поражена, означает передать лишь малую толику ее впечатлений. Мысль о том, что ей выпало такое счастье, настолько ошеломила бедняжку, что ей даже показалось, будто раньше она ни разу в жизни не удивлялась. Но принять приглашение было немыслимо: Элизабет немедленно пришла к убеждению, что от него необходимо отказаться, ведь она не только не знала, как себя вести в подобном обществе, но и не имела подходящего наряда. Они с сестрой загостились в пасторате совершенно непреднамеренно, а следовательно, ничем подходящим не запаслись. Их лучшие платья – впрочем, наверняка уступавшие нарядам, которых ожидали от посетителей замка Осборн, – преспокойно остались в платяном шкафу Элизабет.

Все, кому было адресовано приглашение, растерянно смолкли.

– Вероятно, – добавила мисс Осборн, – вы желаете немного подумать. Я не хочу торопить вас с ответом. Прошу вас, миссис Уиллис, обдумайте мои слова, но по возможности убедите своих друзей принять решение в нашу пользу.

– Увы, – промолвила Элизабет, побуждаемая отчаянием к немедленному действию, – боюсь, мы вынуждены отказать себе в этом удовольствии. Нам оказана большая честь, но, право, мы не готовы: у нас нет подходящих к случаю платьев… – Она осеклась, испугавшись, что, раскрыв истинное положение дел, могла совершить оплошность.

Мисс Осборн явно удивилась, точно мысль о том, что сестры Уотсон не имеют при себе достаточного запаса платьев, не приходила ей в голову.

– Мне жаль, что возникли затруднения, – поспешила заверить она. – Если платья, которые сейчас на вас, сгодились для визита к миссис Уиллис и мистеру Говарду, они, разумеется, будут к месту и у нас. Мы ничуть не возражаем, если вы явитесь в таком виде. К тому же вы чрезвычайно обяжете нас своим посещением. Не представляете, как тоскливо в замке в этакое ненастье. Мама дремлет у камина, а мы с мисс Карр сидим и таращимся друг на друга, мечтая о смене обстановки. Снегопад всегда внушает отвращение, но в поместье Осборн он превосходит любые беды по способности притуплять ум и угнетать дух. Умоляю, отнеситесь к моей просьбе благосклонно. Как я посмею сообщить леди Осборн о том, что ее приглашение отклонили во второй раз за два дня?

– Надеюсь, ее милость не рассердилась на вчерашний отказ моего брата? – с некоторым беспокойством осведомилась миссис Уиллис.