Элизабет только диву давалась: Осборны при всей своей знатности оказались отнюдь не идеальны, а Говарды, несмотря на красивый дом, приличный доход и большие связи, подобно всем прочим, имели причины для недовольства и чаяли изменить свою участь к лучшему, лелея надежды, которые являют собой главную прелесть жизни для половины человечества.

– Я многим обязан леди Осборн за доброту ее деяний и побуждений, – серьезно проговорил мистер Говард, – а потому очень сожалел бы, не прояви я к ней на словах или на деле должного почтения. Во всяком случае, намерения у нее всегда благие.

– Эдвард, с твоей стороны совершенно правильно соблюдать осмотрительность, выражая свое мнение, я же, в отличие от тебя, не скована требованиями галантности или признательности. Смею сказать, ее милость добра в первую очередь к самой себе и полагает, что добра и к нам, но не задумывается о нашем удобстве и воображает, будто разность нашего положения означает и разность чувств…

– Как тебе не стыдно, Клара! – перебил ее брат. – Ты забываешься, и для тебя же будет лучше, если мы тоже забудем твои слова.

– Отнюдь, – возразила миссис Уиллис с улыбкой. – По-видимому, леди Осборн решила, что ты наделен необычайной стойкостью к холоду и сверхчеловеческой выносливостью, которые позволяют тебе с радостью выходить из дому в такую метель. Слышишь, как воет ветер?

– Я убежден, что с переездом из окрестностей замка, которого ты так желаешь, Клара, мы расстались бы со многими удобствами, которые предоставляет нам это соседство, и страдали бы не меньше, чем теперь. И тогда тебе пришлось бы признать, что здесь добро и зло находятся в большем равновесии, чем ты склонна допускать в настоящее время.

– Возможно, мы лишились бы множества развлечений, Эдвард, и мисс Осборн не присылала бы мне цветы, и мы не ездили бы на ассамблеи в господской карете. С другой стороны, я не страдала бы из-за того, что наша лучшая горничная Люси выйдет замуж за их конюха уже в следующем месяце, поскольку в те дни зал «Герб Осборнов» будет свободен, а прачка в ответ на мои жалобы, что она плохо крахмалит белье, не возразила бы, что она всегда помогает стирать в замке и экономка миледи ею вполне довольна.

– Умоляю, скажите же мне, – вмешалась Эмма, – отчего все‑таки у ее милости такой неразборчивый почерк? Она лишилась пальца или ее не учили письму?

– Поверьте, она бы удивилась, что вы не восхищаетесь ее почерком, – прищурилась миссис Уиллис. – Леди Осборн кичится его эксцентричностью и аристократической красотой.

– Меня частенько наказывали и за гораздо более разборчивое письмо, – подала голос Элизабет. – А столь бесполезная трата бумаги и чернил заставила бы учителя чистописания тяжко вздыхать.

– Зато ее милость вполне достигает цели, к которой стремится: быть неповторимой, – заметил мистер Говард. – Она немало поразилась бы, услыхав, что ее почерк неразборчив. Леди Осборн полагает, будто красивый, плавный стиль письма в итальянском стиле – более округлый, четкий и понятный – пристал лишь торговцам, заполняющим счета, или священникам, сочиняющим проповеди.

– Подобный вкус у нее во всем, – добавила его сестра. – И ужасная собачонка, которую ее милость обожает, и половина украшений в гостиной ценны только своей необычностью.

– А родные унаследовали ее вкусы? – спросила Эмма. – К примеру, сын леди Осборн тоже предпочитает прекрасному диковинное?

Мистер Говард бросил на девушку пытливый взгляд, как будто желая разгадать причину ее любопытства, но затем вполне серьезно ответил, что взгляды лорда Осборна еще не вполне сложились.

– Но он не столь уж невосприимчив к красоте определенного рода, – улыбнулась Элизабет, лукаво взглянув на сестру, – судя по недавним слухам.

Эмма так и не смогла уразуметь, почему разговор о вкусах лорда Осборна так не понравился хозяину дома, хотя долго размышляла над этим вопросом. Однако после этого краткого обмена репликами мистер Говард сделался заметно холоднее и сдержаннее в обращении с младшей мисс Уотсон, что озадачило и даже огорчило ее. Ей не удавалось избавиться от этого ощущения на протяжении всего вечера, и вызванная им досада лишь немного смягчилась, когда мистера Говарда уговорили почитать вслух и остаток времени все провели, слушая его.

Наутро погода снова не сулила молодым гостьям никаких надежд на вызволение, но, говоря откровенно, они переносили вынужденную разлуку с домом без явного сожаления, если только довольный вид и оживленная болтовня сестер выражали их подлинные чувства. Завтрак прошел весьма приятно, после чего дамы устроились в гостиной. Внезапно дверь приотворилась, и в щель просунулась голова лорда Осборна.

– Можно войти? – спросил его милость, придерживая дверь рукой. – Какой уютный у вас кружок.

– Вы нас не потревожите, милорд, – приветливо, однако не без усмешки ответила миссис Уиллис, – если только с вами нет собаки.

Лорд Осборн вошел, поклонился дамам и повернулся к камину.

– Чудесно! – промолвил он. – Вы и представить себе не можете, как приятно вновь очутиться в тепле. – Сев и вытянув ноги к огню, чтобы обсушить их, юноша обратился к Эмме: – Я слыхал, вчерашний снегопад вынудил вас остаться здесь ночевать.

– Верно, милорд, – весьма холодно отвечала та.

– Мою мать уведомили, что у Говарда гости, а от нее узнал и я. Должен передать вам наилучшие пожелания от моей сестры. Как только расчистят дорогу, она явится навестить вас.

Это объявление несколько встревожило Эмму. Она не стремилась к вниманию со стороны мисс Осборн и даже испытывала неприязнь к возможному покровительству. Однако у ее новой приятельницы миссис Уиллис слова лорда Осборна, кажется, не вызвали ни удивления, ни каких‑либо иных чувств, и Эмма начала думать, что заблуждается и в действительности здесь нет ничего из ряда вон выходящего. Хотя чувства сестер были совершенно различны, итог получался одинаковым: обе чурались сближения с мисс Осборн. Элизабет – поскольку опасалась, что их жалкий уклад неприятно поразит мисс Осборн и вызовет у нее презрение или насмешки; Эмма – поскольку понимала, что дочь пэра, гораздо более знатная и богатая, будет ожидать от нее той меры почтительности и поклонения, какую сама Эмма предпочла бы проявлять лишь в отношении выдающегося таланта или добродетели. Но, увидев, с какой спокойной непринужденностью приняли лорда Осборна и с каким безразличием выслушали сообщение о намерениях его сестры, она несколько примирилась со своей участью и приготовилась невозмутимо выдержать церемонию представления. Пускай мисс Осборн дочь барона и живет в замке, в конце концов может статься, что у нее такие же вкусы, как у обитателей пасторатов; пускай она ездит в карете, запряженной четверкой, она может любить разнообразие и новизну не меньше, чем обладательницы самых скромных колясок, и в ненастный день, не сулящий иных развлечений, перспектива обзавестись новыми знакомыми представляется ей весьма заманчивой.

– Добраться до вас было не так уж трудно, как вы могли бы решить, – сказал лорд Осборн, хотя его никто не спрашивал, – да и тропинка защищена от ветра. Но вы бы поразились, увидев, сколько нанесло снегу: нынче вам будет не проехать по проселку, мисс Уотсон.

– Вот и ладно, – заметила хозяйка дома. – Пока мы не удостоверимся, что дороги вполне проезжие, будет бесчеловечно выставлять барышень из дому.

Последовало непродолжительное молчание. Лорд Осборн, сидя у камина, смотрел на Эмму, которая сосредоточенно занималась рукоделием. Вскоре миссис Уиллис начала, вернее, возобновила прерванную появлением его милости беседу с Элизабет о методах домашнего птицеводства.

Постепенно привыкнув к сознанию того, что ее слушает сам лорд Осборн, старшая мисс Уотсон вновь обрела способность мыслить, и хотя поначалу при появлении его милости Элизабет не сумела бы толком объяснить, чем следует кормить цыплят, не прошло и получаса, как она уже была готова посвятить собеседницу в главнейшие тайны птичьего двора.

Посреди чинной, неторопливой беседы в комнату неожиданно вбежал Чарльз Уиллис и сразу устроился рядом с рабочим столиком Эммы.