Впрочем, на сей раз Эмме почти не пришлось напрягать силы, ибо мистер Говард усердно помогал ей. Вскоре глава семейства был устроен самым удобным образом, какой долгая привычка сделала необходимым. Неторопливо надев очки, мистер Уотсон оглядел собравшихся и, обращаясь к мистеру Говарду, осведомился, кто эта милая молодая дама, разговаривающая с Элизабет.

Получив ответ, что это сестра мистера Говарда, мистер Уотсон вежливо извинился, что не узнал ее, что, впрочем, неудивительно, ибо раньше они не встречались. Разумеется, добавил он, старшей дочери следовало бы представить гостью до того, как отец сел, поскольку вследствие подагры ему чрезвычайно трудно передвигаться. Однако Элизабет не считала себя виноватой и заявила, что ее попытка представить миссис Уиллис сорвалась лишь из-за того, что отец был совершенно поглощен собою, пока добирался до кресла и устраивался в нем. Мисс Уотсон, непривычная к подобным церемониям, выбрала самый неподходящий момент для объявления имени гостьи и, потерпев неудачу, новых попыток уже не предпринимала.

Впрочем, миссис Уиллис легко разрядила обстановку и, обратившись к мистеру Уотсону самым любезным и почтительным тоном, мигом заставила его забыть о возмущении, вызванном столь грубым нарушением этикета со стороны Элизабет.

Между хозяевами и гостями завязалась приятная беседа, но тут вновь заявился Том Мазгроув. Эмма теперь с трудом переносила его присутствие из-за Маргарет, поскольку в обществе Тома манеры сестры нередко вынуждали ее краснеть, а после его ухода та становилась особенно раздражительной, смущая окружающих. Эмма только порадовалась, что мистер Уотсон, судя по его поведению, весьма далек от того, чтобы считать Тома любезным и изысканным джентльменом, каким тот стремился казаться. Ей даже почудилось, что и отец не в восторге от незваного гостя; напротив, мистера Уотсона как будто раздражало вторжение Мазгроува.

– Ну, мастер Том, – сказал он, – каких глупостей вы натворили в последнее время? Сколько лошадиных ног переломали и на какие званые обеды опоздали? Ваш гений едва ли пребывал в бездействии с тех пор, как мы виделись в последний раз. Поведайте же нам своих подвигах.

– Увольте, сэр, – покачал головой Том. – Я не совершил ничего такого, о чем стоило бы рассказывать, во всяком случае такому строгому судье, как вы. У меня были свои маленькие радости, но они не достойны упоминания. Кстати, Говард, надо полагать, Осборн не рассказывал вам, как я на днях побил его в пятерки^[9]? Он тоже хороший игрок, но я его обставил.

– Лорд Осборн редко развлекает меня отчетами о своих спортивных проигрышах и победах, – холодно ответил мистер Говард.

– Когда вас поразит подагра, – заметил мистер Уотсон, – вам будет утешительно вспоминать, что в прошлом вы обыгрывали лорда Осборна в пятерки.

– Да, сэр, полагаю, вскоре наступит и мой черед. Надеюсь, как можно раньше: Осборн говорил мне, что у его отца подагра началась в двадцать пять лет. Это аристократический недуг.

– Если у вас нет оснований предполагать, что покойный лорд Осборн является и вашим отцом, – сухо парировал мистер Уотсон, – мне неясно, какое отношение к вам имеют его подагра и аристократизм.

– Вы уже чувствуете какие‑то симптомы? – прошептала Маргарет. – Вам следует позаботиться о себе. Угадайте, кому вас будет очень недоставать, если вы сляжете с этой ужасной болезнью! И кто станет вашей сиделкой в часы страданий.

– О, я сам о себе позабочусь, мисс Маргарет, – язвительно ответил Том. – Однако подагра превращает человека в пленника, а это плохо: я ненавижу любые ограничения, всякое заточение мне противно, особенно домашнее. Свобода для меня означает полную независимость как дома, так и вне его стен. Между прочим, Говард, – продолжал мистер Мазгроув, вторгаясь в приятную беседу, которую этот джентльмен вел с Эммой в сторонке, – по дороге сюда я сразу догадался, что вы здесь, по тому причудливому экипажу, что стоит у дверей. Он наверняка принадлежал еще вашему прадеду: современным мастерам такая конструкция и в голову не придет!

– Одно можно сказать наверняка, – заметил мистер Уотсон, – у мистера Говарда хотя бы был прадед, который мог владеть экипажем: не каждый может заявить о себе подобное.

Это наблюдение заставило мистера Мазгроува слегка поморщиться, поскольку людям памятливым, отлично знавшим, что дед Тома разъезжал по округе на осле, занимаясь прибыльным ремеслом тряпичника, не требовалось напрягать воображение, чтобы заключить, что более отдаленному предку Мазгроува принадлежало столь же скромное средство передвижения.

– Возможно, экипаж у меня не самый элегантный в мире, – добродушно ответил его владелец, – зато по части безопасности он ничуть не хуже любой наимоднейшей коляски.

– Если у вас возникнет искушение расстаться с этой колымагой, Говард, умоляю, уступите ее мне, и я отправлю ее в какой‑нибудь музей, снабдив ярлычком «Колесница Кибелы». Представьте, ваша повозка напомнила мне старинную гравюру с изображением этой мифической колесницы, принадлежавшую моей тетушке.

– Лорд Осборн обещал подарить мне новую карету, когда один из нас женится, – пояснил мистер Говард, – но до той поры я намерен пользоваться этим экипажем.

– А нынче вы приехали свататься от своего имени или как доверенное лицо? – прошептал Том достаточно громко, чтобы Эмма его услыхала. – Сдается мне, семейка подходящая: дважды просить не придется.

– Мистер Мазгроув, – ответил Говард обычным для него спокойным, но твердым тоном, – вы можете сколь угодно глумиться над моим экипажем и сколь угодно пользоваться им в случае необходимости, но помните: есть темы, где шутки неуместны, и места, где они оскорбительны.

Произнеся эту отповедь, он отвернулся и заговорил с мистером Уотсоном, чтобы дать Эмме время справиться с румянцем, который свидетельствовал о том, что она услышала больше, чем ей хотелось бы.

Том лишь глупо разинул рот и после минутного колебания осведомился у Эммы, гуляла ли она нынче утром. Та отвечала односложно, после чего, притянув к себе маленького Чарльза, завела с ним доверительный разговор о деревьях в их саду и о школьных товарищах, а также о сравнительных достоинствах лапты и крикета. Отвергнутый Том повернулся к Элизабет и объявил:

– Что ж, я должен идти, мисс Уотсон, у меня назначена встреча. Я обещал повидаться с Фредом Симпсоном, Боклером и с еще одним приятелем, так что мне пора. Они хотят узнать мое мнение о борзых, которые приглянулись Боклеру. Он не хотел покупать собак, пока я не найду времени осмотреть их. Мои приятели – отличные ребята, нельзя заставлять их ждать. Большие друзья Осборна, уверяю вас.

Против его намерений никто не возразил. Тогда мистер Мазгроув, повернувшись в сторону Эммы, уже тише произнес:

– Право, мне нужно вновь вернуться в школу и поучиться у моего маленького друга искусству поддерживать приятную беседу. В чем твой секрет, Чарльз?

– Легче объяснить на словах, чем научить, – ответила за мальчика Эмма. – Дело в непритворном благодушии, искренности и непосредственности. Только и всего!

Том наконец удалился, и, когда скрип колес его двуколки затих вдали, мистер Уотсон заметил:

– Вот молодой человек, который, доведись ему зарабатывать на хлеб собственным трудом, мог бы стать полезным членом общества. Но, к сожалению, отец его сколотил состояние, и сыну остается лишь выставлять себя на посмешище.

Глава VIII

– Полагаю, девочки, кто‑то из вас должен вернуть миссис Уиллис визит, – сказал мистер Уотсон своим дочерям на следующий день. – Она показалась мне очаровательной, и я не возражаю против того, чтобы вы ее навестили. Но вы должны отправиться к ней завтра, если вообще поедете на этой неделе, потому что позднее я не смогу уступить вам коляску.

– Что ж, Эмма, – тотчас подала голос Маргарет, – я отвезу тебя завтра, если хочешь. Сама ты, вероятно, не умеешь править лошадью.

– По-моему, – заметила Эмма, – следует поехать Элизабет, ведь это первый ответный визит, а она старшая из сестер. Так будет благоприличнее.