– Полагаю, она не первая красивая девица, которую видели на ассамблеях, – отрезала Маргарет. – И кроме того, при чем тут доброта?

– Именно доброта и чуткость побудила ее пригласить на танец маленького Чарльза Уиллиса – и тем самым порадовать его дядю и матушку.

– Ничуть не бывало. Просто ей посчастливилось очутиться рядом с мальчишкой. Сиди она в другом конце залы, вся ее доброта оказалась бы бесполезна. Дело исключительно в везении.

– А если бы ты, Маргарет, просидела рядом с Чарльзом хоть весь вечер, пришло бы тебе в голову его пригласить? – прищурилась Элизабет.

– Вряд ли. Терпеть не могу танцевать с мальчишками. Но мне невдомек, как Эмма ухитрилась свести знакомство с лордом Осборном!

– А вот мне невдомек, почему голова у тебя все утро забита Осборнами, – парировала Элизабет.

– Да ведь мы повстречали их сегодня, и сначала Эмму сопровождал и занимал беседой лорд Осборн, а потом мистер Говард. Неслыханная вещь: он проводил нас до самой садовой калитки!

– Неужели? – изумилась Элизабет. – Вас провожал лорд Осборн?

Маргарет объяснила, как было дело, но ее рассказ был настолько отравлен завистью, что Элизабет, заинтригованная и неудовлетворенная, в поисках правды бросилась вслед за Эммой, успевшей выйти из комнаты в начале разговора.

Даже когда Эмма предоставила сестре подробный отчет, той по-прежнему казалось невероятным, что его милость предложил представить ее своей сестре, а мистер Говард пообещал привезти к ним миссис Уиллис с сыном: это больше походило на сказку, чем на скучную прозу их обыденной жизни.

– Но почему ты отказалась с ней встречаться, Эмма?

– С мисс Осборн? По-моему, подобные неравные знакомства весьма нежелательны и едва ли компенсируют связанные с ними хлопоты какими бы то ни было удовольствиями.

– В глубине души я уверена, Эмма, что ты очень горда, – пробормотала Элизабет обескураженным тоном, почти рассмешившим ее сестру.

– Определенно, я слишком горда для роли угодливой приятельницы мисс Осборн, – заявила Эмма, – слишком горда, чтобы до меня снисходили, поощряли и покровительствовали мне.

– На твоем месте я бы просто подождала и посмотрела, как поступит его милость. Если Осборны пригласят тебя в замок, разве тебе не будет приятно?

– Нет, – покачала головой Эмма. – После роскоши их жилища собственный дом покажется мне жалким, а разница в нашем положении способна внушить прискорбную зависть. Однако вряд ли мне придется принимать решение: если мисс Осборн сама не станет искать знакомства со мной, мы и не встретимся, ибо я, разумеется, не намерена вертеться у нее под ногами.

– Что ж, я менее горда и глубокомысленна, чем ты, Эмма. Признаюсь, я бы приняла подобное приглашение и радовалась передышке от домашних забот, пусть даже временной. Интересно бы знать, насколько сильно мисс Осборн стремится с тобой увидеться. И все‑таки, Эмма, ты же позволила миссис Уиллис навестить тебя – и где твоя гордость в этом случае?

– Элизабет, разве ты не видишь разницы? – Эмма зарделась от досады. – Мистер Говард и его сестра – люди нашего круга, хотя близость к обитателям замка искусственно прибавляет им значимости. С их стороны тут нет никакого снисхождения, и я ничем не буду им обязана, кроме ответного визита.

– Хотела бы я знать, когда они явятся, – заметила мисс Уотсон, – ведь их следует принять в парадной гостиной, а значит, надо снять с дивана и кресел чехлы.

– Обещай, что не станешь чрезмерно суетиться, – встревожилась Эмма. – Надеюсь, это не единственный визит мистера Говарда и миссис Уиллис, и мы не можем вечно сидеть в парадной зале в ожидании гостей. Надо по-дружески принять их в малой гостиной.

Элизабет покачала головой.

– Ты очень странная, Эмма. Ну и суждения! Пока что я совсем тебя не понимаю.

Вскоре со всей очевидностью выяснилось, что мистер Говард не преувеличивал пылкое желание своей сестры завязать с Эммой знакомство на такой основе, которая обеспечит прочность дружеских связей и позволит укрепить взаимную приязнь, поскольку в следующий же понедельник брат и сестра явились с обещанным визитом. Когда объявили о их приходе, Элизабет и Маргарет сидели вдвоем, но первая тотчас вышла из гостиной, чтобы поискать Эмму, хотя была бы очень рада, если бы Маргарет избавила ее от этой заботы. Маргарет же преисполнилась решимости как можно лучше познакомиться с пришельцами из неведомого мира, а посему не сдвинулась с места. Ей страстно хотелось воспользоваться случаем и немедленно вступить в беседу с мистером Говардом, но она не могла придумать, что сказать, и лишь благодаря его сестре тема наконец была найдена. Маргарет, которая поначалу не обратила на миссис Уиллис внимания, поскольку всегда испытывала трудности в общении с женщинами, не могла не почувствовать себя до некоторой степени обязанной благовоспитанной даме, начавшей общий разговор.

– Брат рассказал мне о том субботнем происшествии с собакой, – заметила миссис Уиллис. – Надеюсь, она вас больше не тревожила.

– Ах, – отозвалась Маргарет, – я страшно перепугалась! И, если бы не вмешательство мистера Говарда, непременно упала бы в обморок. Я очень нервная и скорее всю ночь провела бы на улице, чем отважилась пройти мимо этой ужасной зверюги.

– К счастью, я очутился там как раз вовремя, – подал голос мистер Говард, – но, признаюсь, был удивлен черствостью фермера, который позволил себе праздно наблюдать за происходящим.

– Да уж, настоящий дикарь! – воскликнула Маргарет. – Ничем не лучше собаки. Но чего еще ожидать от таких мужланов? Им не присущи ни чувства, ни восприимчивость.

– Не могу с вами согласиться, – возразил мистер Говард. – Поверьте, меня нередко поражают примеры бескорыстной доброты и благородства, встречающиеся среди трудового сословия. Они доказывают, что эти люди наделены необычайной чуткостью.

– Нет в них ни утонченности, ни деликатности, – заявила Маргарет, – а без этого они мне неинтересны. Признаюсь, я питаю слабость к баловням судьбы – людям с благородными, изящными манерами, аристократам по происхождению и воспитанию.

– И все же, думаю, вы несправедливы к нашим крестьянам, если отказываете им в тонкости чувств только потому, что они не умеют как следует выразить свою мысль словами, – не уступал мистер Говард. – Конечно, у них грубые манеры, а их привычки вы сочтете плебейскими, их не терзает жажда недостижимой утонченной жизни, которую привычка сделала необходимой для нас, однако зачатки великодушия, благородства и способности жертвовать собой ради блага других можно найти во многих из тех, кто не умеет складно объясняться.

– Весьма справедливое суждение. И все же я должна заметить, что считаю простолюдинов вульгарными и уродливыми. Смазливые девицы еще иногда попадаются, но мужчины все как один безобразны.

– Я мало что могу сказать об их манерах и наружности, но, поверьте, мне доводилось встречать среди простонародья возвышенные, пусть и неразвитые натуры. Это прирожденные поэты.

– Должна заметить, весьма странные поэты, коль выражаются столь грубым языком, – засмеялась Маргарет: поскольку у нее самой не было ни малейшего поэтического чутья, она не разобралась, что имел в виду ее собеседник, и заключила, что упомянутые им крестьяне изъясняются рифмованным слогом или по крайней мере белым стихом.

В этот момент появление двух других сестер положило конец спору, и тема переменилась. Чарльз, который стоял рядом с матерью и сосредоточенно разглядывал тулью своей шляпы, рисуя пальцем фигуры на бобрике, поднял голову и чрезвычайно оживился, когда Эмма ласково поздоровалась со своим «первым кавалером на первом в жизни балу». Ее радушное приветствие заставило засиять глаза не только самого мальчугана, но и его матери. Восхищение мистера Говарда было не столь очевидным, но, пожалуй, не менее искренним. Минуту спустя в комнату вошел мистер Уотсон: подагра отступила, позволив ему самостоятельно спуститься по лестнице.

Мистер Говард заметил, что именно Эмма придвинула отцу кресло, принесла скамеечку для ног, задернула занавеси, чтобы защитить его от слепящего зимнего солнца, поставила ширму, уберегая от сквозняка, и аккуратно разместила на столике подле батюшки очки, табакерку и письменный прибор. Элизабет в это время беседовала с гостьей, а Маргарет, как всегда в подобных случаях, и пальцем не пошевелила.