Энни не заметила нового седока, так как была слишком поглощена возницей. Тот также безраздельно отдавал ей все свое внимание, и, если бы не спокойная, смышленая лошадь и удивительно ровная и прямая дорога, может статься, поездка внезапно завершилась бы под какой‑нибудь живой изгородью, ибо Сэм был гораздо больше занят дамой, сидевшей позади него, чем дорогой впереди. Однако ни мисс Холл, ни Эмма на возницу не жаловались. Последняя сидела напротив мисс Миллар и забавлялась ее бойкой болтовней. Неожиданное соседство с мистером Морганом, сосредоточившим все внимание на своей визави, нисколько не смущало ее, и она отнюдь не желала скорейшего завершения столь приятной поездки.

По прибытии в парк седоки шарабана выяснили, что бо́льшая часть компании их опередила, и, поделившись на группы, разбрелась по берегу искусственного озера, на котором предполагалось устроить увеселительную лодочную прогулку. Вследствие этого пятеро опоздавших были предоставлены сами себе, пока не прибыли остальные, что наконец позволило составить план предстоящих развлечений. Местом встречи избрали изящный лодочный сарай, стоявший над озером в окружении елей, откуда открывался живописный вид на высокий лесистый противоположный берег.

Мисс Холл, что тогда было еще большей редкостью, чем ныне, умела рисовать, и карандаши оказались у нее наготове. Однако она терпеть не могла, когда наблюдали за ее работой, и бесцеремонно потребовала, чтобы остальные четверо спутников удалились. Сэм, не желая оставлять сестру в обществе одного только мистера Моргана, пошел вместе с нею, мужественно отказавшись от соблазнительной возможности совершить приятную прогулку вдвоем с Энни Миллар, что послужило доказательством безграничной братней преданности. Вероятно, мисс Миллар не оценила это самопожертвование в полной мере и была не так благодарна Сэму, как Эмма. Мистер Морган, который, исходя из очевидного интереса Сэма к Энни, тоже рассчитывал на иной расклад, разумеется, был разочарован. Он старался держаться поближе к Эмме, готовый воспользоваться первой удобной возможностью для сближения. В таком виде компания и двинулась вперед, бредя куда глаза глядят и почти не уделяя внимания окружающим ландшафтам, поистине великолепным. Вследствие этого все четверо лишились мест в лодке, ибо, когда суденышко было готово, оказались вне поля зрения своих спутников, и те не стали их дожидаться. Намечавшееся плавание совершенно улетучилось из памяти четверки, и первое, что напомнило им о нем, была сама лодка, привлекшая их внимание, когда они достигли вершины небольшого холма, откуда открывался вид на водную гладь у подножия.

Сэм выразил надежду, что мисс Миллар не огорчена прискорбным недоразумением. Энни ответила, что ей самой все равно, однако она весьма сожалеет, что мисс Уотсон оказалась лишена обещанного удовольствия. Мисс Уотсон, со своей стороны, придерживалась мнения, что они очутились в более выгодном положении: кажется, лодка переполнена, и тесниться, как горошины в стручке, не имея возможности шевельнуться и даже повернуть голову, чтобы полюбоваться пейзажем, куда как хуже, чем с удобством рассиживать на привольном зеленом бережку.

– В подобных случаях, – заметил мистер Морган, – все зависит от компании. Неподходящий собеседник способен испортить даже самый прекрасный пейзаж на свете.

– Весьма справедливо, – тотчас согласилась Энни, – но разве можно этого избежать? Нельзя же сказать неприятному соседу: «Подите прочь, вы меня сердите и раздражаете!» Приходится лишь вежливо улыбаться и втайне страдать.

– Вы, верно, способны улыбаться в раздраженном настроении, – сказал Сэм, – а вот я нет. Доволен я или зол – это сразу видно.

– Вот как? – прищурилась мисс Миллар. – Мне, право, жаль это слышать. Я-то надеялась, что мрачные взгляды и унылый вид – ваша привычная манера держаться, отнюдь не указывающая на жестокие страдания, которыми, видимо, следовало бы объяснять ваше поведение на самом деле.

– Я уверен, что моя наружность в точности отражает чувства, – твердо ответил молодой человек.

– Прекрасно, тогда я дам волю воображению и придумаю какую‑нибудь романтическую причину, оправдывающую вашу сумрачность. Вы, вероятно, оплакиваете усопшего пациента, кончину которого сами же и ускорили своими хирургическими манипуляциями.

– Думаю, вам не стоит шутить на подобные темы, – серьезно заметил Сэм, а когда мисс Миллар с удивлением воззрилась на него, добавил: – Простите мне некую вольность. Я совсем забыл, с кем разговариваю.

Энни притихла и опустила голову, так что капор скрыл ее лицо. Сэм с тревогой косился на нее, желая знать, обиделась ли она или смолкла по иной причине. Мистер Морган приметил их перепалку. Он не мог точно определить, какие чувства испытывает сейчас Энни, но был убежден: если бы в эту минуту свидетелей рядом не было, между молодыми людьми произошла бы очень нежная сцена.

И доктор продолжил разговор, сообщив, что через пару месяцев, когда осенние краски прибавят пейзажу разнообразия, тот будет еще красивее. Темная, плотная летняя зелень, по его словам, всегда напоминает ему о трауре, так она мрачна. Он обращался к Эмме, и той пришлось ответить. Ей было нечего возразить против любви мистера Моргана к осенним оттенкам, за исключением того, что близость зимы придает им налет печали, которого они сами по себе лишены.

– Однако осеннюю грусть превозмогают надежды на возвращение весны, – заявил доктор. – Мы покорно переносим разлуку с зеленью, зная, что она возродится вновь в прежнем великолепии. Насколько выше в этом отношении неодушевленная природа и наша любовь к ней, чем человеческая дружба, внимание и уважение.

– Я этого не нахожу, – возразила Эмма.

– Разве можно сказать, возродится ли угасшая дружба, расцветут ли опять увянувшие надежды? Зимние холода неизбежно минуют, не оставив следа, но гибельное дыхание враждебности, тлетворные кривотолки, смертоносная клевета – скажите мне, мисс Уотсон, если сможете, как от них исцелиться?

– Я не знаю иных средств, кроме терпения и чистой совести, – ответила Эмма.

– Да, чтобы справиться с тем, о чем я говорил, без терпения, право, не обойтись: когда лицо, раньше встречавшее тебя улыбкой, ныне с угрюмым видом отворачивается, когда руку, некогда с готовностью протягиваемую, теперь тотчас отдергивают, когда добрые слова, прежде исходившие из самого сердца, сменяются неторопливыми, сдержанными рассуждениями, обдающими холодом, – когда видишь все это, – продолжал мистер Морган, понижая голос, но вкладывая в него многозначительную вескость, – и знаешь, что в этом ледяном омертвении чувств повинны злая молва и пагубные наветы, на что тогда остается рассчитывать, какой весны ждать? И можно ли уповать, что юная дружба вновь возродится и расцветет?

– Надо надеяться на это, если только дружбу не погубит нечто более страшное, чем смертельное дыхание зимы. Продолжая вашу аллегорию, мистер Морган, скажу: если растение дружбы безвозвратно вянет, то причина, должно быть, в корнях, иначе оно непременно ожило бы.

– Полагаю, – заметил доктор после минутной паузы, – что мои чувства глубже и прочнее, чем у большинства людей.

– Ваши чувства, мистер Морган? – изумленно перебила его Энни Миллар. – Я и понятия не имела, что вас беспокоит нечто подобное. Когда вы впервые открыли, что у вас есть чувства?

– Разве я давал вам повод сомневаться в этом? – многозначительно осведомился тот.

– Честно говоря, хоть мы давно знакомы, я никогда не бралась исследовать природу или полноту ваших чувств по отношению к какому бы то ни было предмету. У меня имелось некое общее представление о том, что чувства у вас есть, но какого именно свойства, я бы сказать не решилась, разве что исключила бы из числа ваших главных достоинств постоянство. Впрочем, я готова расписаться в полном своем неведении касательно этого вопроса, – неведении, в коем повинна я одна, ибо оно обусловлено полным безразличием и равнодушием.

– Едва ли вам нужно напоминать мне об этом, мисс Миллар, – отозвался мистер Морган с насмешливой смиренностью. – Я прекрасно знаю, что вы слишком безразличны ко мне, чтобы мои чувства удостоились хотя бы мимолетного внимания с вашей стороны.