Сэр Уильям снова вмешался и попросил оставить эту тему: он не мог допустить неприязни между своими гостями и не сомневался, что Говард просто неправильно понял мистера Мазгроува, если предположил, что тот мог непочтительно отзываться о такой милой девушке, как мисс Уотсон, к тому же гостье леди Гордон.

– Я никому не позволю с пренебрежением говорить об Эмме Уотсон! – воскликнул лорд Осборн, и глаза его необычайно ярко заблестели. – В моем доме к гостье сестры должны и будут относиться с уважением!

– Клянусь честью, я не имел в виду ничего дурного! – пролепетал Том, ошеломленный тем, какой переполох вызвали его высказывания. – Меньше всего я желал обидеть вас, милорд.

– Вот и отлично, – улыбнулся сэр Уильям, – оставим эту тему.

И тема была оставлена, однако перепалка произвела глубокое впечатление на лорда Осборна, чьи подозрения насчет мистера Говарда окончательно подтвердились. Он не успокоился бы, не услышав объяснений, а потому после обеда увлек бывшего наставника в сад и там, расхаживая взад и вперед по террасе, объявил, что должен сообщить нечто очень важное. Сердце подсказывало Говарду, чту ему предстоит, и он решил собраться с духом и открыто во всем признаться.

– Вы знаете, Говард, – и в голосе юного пэра послышались укор и недовольство, – что я никогда не скрывал от вас своих желаний и надежд в отношении Эммы Уотсон. Вам давно известно, что лишь обстоятельства мешали мне попросить ее руки.

– Известно, милорд, – кивнул Говард.

– Что ж, тогда я должен заявить, что с вашей стороны нечестно и неблагородно оттеснять меня, во всяком случае пытаться это сделать, ибо я не поверю, что победа осталась за вами, пока сама леди не убедит меня в этом. Так‑то вы отплатили мне за откровенность.

Его собеседник был смущен. Открыто объявить о своей любви, пока его перспективы оставались неопределенными, Эдварду мешало полное отсутствие самоуверенности, составляющее отличительную его черту.

– Скажите мне, – с жаром продолжал лорд Осборн, – разве вы не любите Эмму Уотсон? И разве не стремились тайно обойти меня?

– Не буду отрицать, что действительно люблю ее, однако рассчитываю, что вы не выдадите меня. Я признаю, что люблю ее давно и по-настоящему. Когда вы рассказали мне о собственных видах на мисс Уотсон, милорд, я уже был в нее влюблен. Если начистоту, я полюбил Эмму с нашей первой встречи на ассамблее.

– И почему же не рассказали мне об этом, когда я поделился с вами своими упованиями? Зачем позволяли мне питать ложные надежды, а сами в это время подкапывались под меня?

– Ваши слова несправедливы, милорд. Вы говорите так, будто я старался умышленно навредить вам или настроить против вас Эмму. Разве я не имею права полюбить мисс Уотсон и попытаться завоевать ее, если получится? Пускай я всего лишь бедный священник, а вы пэр, только ей решать, принимать ли мои ухаживания. Я не пытался ставить вам палки в колеса и ни разу не признался Эмме в своем чувстве. Но я имею на это такое же право, как и вы!

– Я вовсе не хотел подвергать сомнению ваши права, мистер Говард. Меня не устраивает лишь ваша скрытность: вы не уведомили меня о том, что в вашем лице я имею соперника. Если бы вы мне открылись, у меня не было бы причин сетовать.

– Честно говоря, впоследствии я сожалел, что не открылся вам сразу, милорд, однако мне помешала неуверенность в ее чувствах!

– Значит, теперь вы уверены? – мрачно уточнил лорд Осборн.

– Отнюдь. Вы вырвали у меня признание, которого при других обстоятельствах не добились бы. Но я действительно весьма далек от уверенности в этом вопросе. Эмма никогда не слышала от меня слов любви.

– Я рад. Что ж, в таком случае, Говард, лучшее, что вы можете сделать, – это уехать на несколько дней и предоставить мне шанс. Если согласитесь, дружище, я буду вечно обязан вам.

– Вы много просите, – пробормотал Говард.

– Не так уж и много. Видите ли, если мое предложение примут, это будет означать, что вам было бы отказано. Таким образом, вы будете избавлены от лишнего беспокойства. А если откажут мне, я дам вам знать, и вы сможете сразу же вернуться, чтобы посвататься самому. Идет?

– Мне нужно немного времени, чтобы подумать, милорд, – ответил Говард, не решаясь согласиться.

– Думайте до завтрашнего утра. Больше я ждать не могу. А завтра сообщите мне, к чему пришли, и я разработаю свой план. Вам известно, что моя мать поговаривает о приезде сюда?

– Я об этом не слыхал. Когда ее милость собирается прибыть?

– Очень скоро. Сдается мне, наша почтенная дама догадалась, что я задумал, и, ужаснувшись грядущему мезальянсу, решила нагрянуть сюда в надежде мне помешать. Ей-богу, хорошая вышла бы штука, кабы все сладилось до появления леди Осборн.

– Думаете, Эмма Уотсон согласится стать вашей женой, если предположит, что ваша матушка будет против?

– Это‑то самое худшее: боюсь, у мисс Уотсон и впрямь имеются некоторые сомнения на сей счет, но я все же попытаю счастья. Нужно учитывать кое-что еще: сюда едет мисс Карр, эта несносная болтунья Фанни Карр. Если я смогу объявить о своей помолвке, то отделаюсь от ее назойливого жужжания и она перестанет докучать мне своей трескотней.

– Вы в самом деле полагаете, будто помолвка что‑то изменит? – протянул мистер Говард, безуспешно силясь улыбнуться.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Какое немыслимое блаженство – быть избавленным от необходимости отвечать мисс Карр! Эта девица любого заговорит до смерти.

Говард задумался. Он был совершенно убежден, что Эмма никогда не выйдет замуж из честолюбивых или корыстных побуждений, однако не мог с уверенностью сказать, что молодой пэр не затронул ее чувств. Мысль о новой встрече с леди Осборн ужасала Эдварда, и, поскольку ему действительно необходимо было доставить домой сестру, он решил, что лучше отправиться за ней прямо сейчас, предоставив шанс лорду Осборну. И если все обернется так, как хочется самому пастору, он сможет со спокойной совестью вернуться. Однако возник вопрос, что подумает об этом сама Эмма. В каком свете увидит она его внезапный отъезд в тот самый день, когда он выдал свои чувства? Не сочтет ли его самым капризным и переменчивым из людей? Не оскорбит, не возмутит ли ее подобное непостоянство? Не заподозрит ли она его в том, что он играет ее чувствами? Не решит ли, что с нею обошлись чрезвычайно дурно? И сможет ли он сам смириться с потерей восхищения, которое порой замечал в ее взгляде? Нет, лорд Осборн требует слишком многого, он думает только о себе и надеется, что и теперь, в деле такой важности, будет верховодить Говардом, как раньше, когда вопрос сводился исключительно к тому, на каком берегу ловить рыбу или через какую рощу идти с охотничьими ружьями. Нынче он не может и не должен уступать. И Говард твердо решил, что не уедет. Эти мысли занимали его в течение всего вечера; он был чрезвычайно молчалив, едва решался выдавить из себя хоть слово и почти не поднимал глаз, разве что украдкой посматривал в тот конец комнаты, где сидела Эмма.

Вечер прошел именно так, как и следовало ожидать в подобном обществе: Маргарет болтала без умолку, а ее супруг пользовался любой возможностью опровергнуть утверждения жены и высмеять ее мнение. Леди Гордон оставила все попытки сохранить мир, посчитав их совершенно безнадежными, сэр Уильям сидел рядом с Эммой и развлекал ее разговором, тогда как его шурин, как и соперник последнего, были молчаливы. Наконец, к великому облегчению всей компании, объявили, что экипаж Мазгроувов подан, и молодожены откланялись, а Эмма, пристыженная, взбудораженная, утомленная и встревоженная, сразу же удалилась в свои тихие уединенные покои.

Все прошло гораздо хуже, чем она надеялась. Было унизительно сознавать, что Гордоны заметили разлад и взаимное неуважение в отношениях между Маргарет и ее мужем. Том как будто не считал нужным проявлять учтивость; брюзгливость же самой Маргарет не знала границ. Но эти неприятные соображения тотчас рассеивались, когда Эмма задумывалась о поведении и чувствах мистера Говарда. Она не могла понять его, зато слишком хорошо понимала себя.