– Купим, – без тени улыбки ответил Сергей. – Вы договорились о встрече?

– Со стариком? Нет еще. Есть его домашний телефон. Можно отсюда позвонить.

– А что насчет соседей?

Егор понял, о чем спрашивает Тихонов.

– Только одна женщина осталась на данный момент в доме на Галицкой из тех, кто пережил войну под немцами. Мария Ильинична Глазова.

Сергей подумал, что Плигин расторопный и толковый парень. Такому бы в Москве работать…

Старый паркет в квартире скрипел неимоверно, подчеркивая, что дом старый и хозяин старый – и они просто доживают свой век. Грустное впечатление производило жилище Федоренко с попыткой на опрятность, когда уже нет физических сил, но остается чувство собственного достоинства. Стойкий запах корвалола и нафталина довершали картину упадка. Облезлый ковер на стене спускался на тахту, стоящую под ним. Над ковром два выцветших портрета мужчины и женщины, наверное, родители хозяина, фотографии поверху украшены искусственными бумажными цветами. На столике под телефонным аппаратом лежит ворох рецептов. Посуда в горке запылилась – давно тут не принимали гостей.

Николай Васильевич, тощий старик, прошаркал по коридору, постукивая тростью по рассохшемуся паркету, обрадованный нежданным гостям.

– Проходите в зал, – пригласил он и указал на два потертых кресла, когда они вошли.

– Николай Васильевич! – громко сказал Плигин, опасаясь, что хозяин глуховат. – Мы к вам не с пустыми руками. – Он протянул ему пакет, в котором по настоянию Тихонова кроме бутылки водки лежали еще фрукты и овощи. – Директор вашего ресторана настоятельно советовал нам побеседовать с вами.

Федоренко заглянул в пакет, потер руки и, удалившись ненадолго на кухню, вернулся с подносом, который ловко нес на одной руке. На подносе лежали на блюде бутерброды и стояли водочные стопки. Бутерброды выглядели аппетитно, свои поварские навыки старик явно не утратил.

Пить Тихонов не хотел, однако понимал, что отказаться от угощения – вызвать подозрения. Он и так заставил Плигина снять пиджак и галстук, оставить их в гостиничном номере. Уж слишком официально майор выглядел.

– Мы пишем статью для нашей «Вечёрки», – начал бойко Егор. Он предупредил Сергея, что «Вечерний Львов» выходит на украинском языке и если старик вдруг заговорит по-украински, то Тихонову лучше помалкивать и кивать. – О наших уважаемых горожанах, работающих в сфере питания. Мне рассказали об Иванне Мочер, всю жизнь проработавшей в одном ресторане. Мы узнали, что вы с ней были женаты…

– Нет, так и не записались, – не стал скрывать Николай Васильевич, имея в виду регистрацию в загсе. – Погодите-ка. – Он сперва разлил водку по рюмкам, а затем встал и снял со шкафа бархатный синий фотоальбом. – Вот тут и ее фотографии, и мои. – Он положил альбом на колени Тихонову. – Давайте за встречу!

Они выпили, и Плигин продолжил расспрашивать бывшего повара про жизнь, потихоньку подбираясь к интересующему их моменту. Сергей тем временем листал альбом, периодически вклиниваясь в разговор и уточняя, кто изображен на той или иной фотографии.

Он увидел фотографию женщины и юноши. Черно-белую и пожелтевшую так, словно ее табаком окуривали.

– Николай Васильевич, а это кто? Сын?

– Не, – отмахнулся слегка захмелевший старик. – У меня нет детей. Это племянник Иванки.

– А нам сказали, что у Иванны Петровны в городе никого нет. Никаких родственников, мы бы хотели племянника тоже порасспрашивать. Вы не знаете, где он? Как его зовут? – с наивной заинтересованностью спросил Плигин.

– Толик, если я не ошибаюсь. А больше я про него ничего не знаю. – Николай Васильевич неожиданно замкнулся.

Контрразведчики отступились от этой темы, но Тихонов подал знак Егору, что именно племянник ему интересен. Когда бутылка водки заметно опустела, Сергей вздохнул и сказал:

– Как жаль, что вы не знаете, где этот племянник Иванны Петровны! Так хотелось бы расспросить его об их семье. Значит, у нее была сестра или брат.

– Он не родной племянник. Да и вообще, – Федоренко понизил голос, – это не для статьи, вы не записывайте, юноша. – Николай Васильевич положил морщинистую руку в бежевых пигментных пятнах на блокнот Плигина.

Тихонов скрыл улыбку, когда его коллегу назвали юношей и навострил уши. А старик нехотя пояснил:

– С немцами этот парень ушел. Никогда он мне не нравился. Путался с фашистами почти целый год до их ухода. Я говорил Иванке, чтобы она ему запретила. Только он уже взрослый парень был и не слушал никого.

– А где же он с немцами познакомился? Они что, так охотно общались с местными? Как вы вообще выдержали их?! – Егор продолжал успешно строить наивно-любопытствующего журналиста.

– Да уж, те годы вспоминать не хочется. Я чувствовал себя крепостным крестьянином у них на услужении. Боялся, да, сильно боялся. Трус я, товарищи, в партизаны не пошел, да и понятия не имел, где они есть. Знал только, как приготовить котлеты по-киевски, ростбиф, заливное, украинский борщ… Всю жизнь с кастрюльками и половниками. Это я с виду такой здоровый, крепкий, а так никогда хорошим здоровьем не отличался, ревматизм меня мучил.

– А что же племянник? Он учился или работал?

– Школу оканчивал. В ресторан ходили всякие эсэсовцы, чины их высшие, я в них так и не научился разбираться. Так вот один из них, как бишь его звали? – Он поскреб щетину на впалых щеках. Кожа под глазами у него провисла, как у старого бульдога. – Ланге. Как-то так, я почему запомнил – лангет напоминает. Он мальчишку приметил, когда тот к тетке зашел… Одно помню, Ланге даже высшие чины опасались. Как-то началась пьяная драка в зале, а едва он подошел, они хоть и пьяные были, тут же прыснули в разные стороны, как кипятком ошпаренные.

– Трудно вам пришлось, – покачал головой Тихонов. – А что же немец этот от мальчишки хотел?

– Мы думали да гадали. Даже мерзости всякие на ум лезли. – Николай Васильевич прищурил рыжеватые глаза. – Но Ланге этот с мальчишкой все с учебниками возились, химией они вроде занимались. Толян помешался на науке. А когда наши Львов бомбить стали, парень исчез. Мы с Иванкой его искали везде, думали, убило случайным осколком. А потом люди добрые сказали, что видели, как Анатолий в машину к немцу садился. Больше мы о нем ничего не слышали. Иванка убивалась сильно, ей ведь перед его матерью ответ держать надо было, что племянника не уберегла. Вы же понимаете. А разве ж удержишь такого своенравного?.. Что же вы не пьете не едите?

– А в каком году вы стали шеф-поваром? – Плигин снова нацелился ручкой в блокнот. – Мне для статьи фактура нужна. Конечно, это и в отделе кадров узнать можно, но хочется ведь с первоисточником пообщаться. У вас стаж ведь, наверное, полвека.

– Да больше! – махнул рукой старик, подливая гостям.

Еще полчаса два «журналиста» расспрашивали его о жизни и работе. Затем, прощаясь, Тихонов попросил разрешения взять несколько фотографий «с возвратом». Захватил и ту самую, с юным Кондратюком.

Сергею хотелось бы порасспрашивать Николая Васильевича пристрастно, внимательно, но он считал, что старик только испугается, разволнуется, перезабудет и то, о чем худо-бедно помнил. «Нет, он все сказал про Ланге, как любопытный факт, и то под хмельком», – размышлял Тихонов, когда они с Плигиным удалялись от дома Федоренко.

– К Глазовой сегодня пойдем? – спросил Егор, остановившись и закурив.

– Егор Дмитрич, а под какой легендой мы к ней подойдем? Женщина пожилая. Разволнуется, если узнает, что мы из Комитета. Тогда ничего и не вспомнит, да и побоится откровенничать. Давай не пороть горячку. Завтра с ней встретимся, а пока подумаем, как лучше к ней подкатить.

– Если вы хотите ее расспросить о соседях, то можно выдать вас за родственника этого Анатолия, ну, скажем, за брата. Сейчас многие ищут родственников. Даже передача по телевизору такая… – Егор пощелкал пальцами, припоминая.

– «От всей души», – подсказал Тихонов. – Леонтьева ведет.