– До Сосновки?

В билете все было написано черным по белому, и ее фонарик давал неплохое освещение, но я не стал язвить и спокойно ответил:

– До Сосновки.

– С ночевкой получается, – недовольно проворчала женщина, словно я попросил приютить меня на ночь в комнате ее шестнадцатилетней дочери.

Комментировать риторические вопросы я никак не стал и лишь устало улыбнулся. Блин, даже моя улыбка ей не понравилась.

Можно было бы разозлиться на такое хамство, но, если честно, я ее понимал. Пассажиры – народ нынче очень чувствительный и знающий свои права, а работа у проводниц нервная. Слить раздражение не на кого, а тут я – весь из себя такой красивый, которому и постель выдай, и чаем напои, и, что самое главное, разбуди спозаранку. Но опять же на фоне возможного общения с «кабанчиками» ее ворчание выглядит как запредельная душевность.

Купленный впопыхах билет давал право занять боковое верхнее место хоть и не у самого туалета, но достаточно близко к нему. Забрав угрюмо впихнутую мне постель и выпросив стакан чая, я поужинал купленными в магазине батончиками и, забравшись на верхнюю полку, постарался выкинуть из головы все тревожные мысли. И что удивительно, почти получилось, но тут, словно не желая выпускать меня из тисков напряжения, зазвонил телефон. Отключить его я как-то не додумался. Любопытство не дало проигнорировать вызов, и я ответил:

– Алло.

– Макар, а ты, походу, шустрый.

– Одну минуту, – шепотом сказал я, потому что пассажиры в вагоне уже начали укладываться спать.

Лег я, не раздеваясь, поэтому быстро спрыгнул вниз и вышел в тамбур, благо до него было рукой подать.

– Слушаю вас, Карабанов, – обратился я к нему так же, как обращался к его сынку на уроках.

– Для тебя я Юрий Сергеевич.

– А я для вас Алексей Степанович. Впрочем, если вам что-то не нравится, мы можем прекратить этот разговор.

– Борзый? Ну тебе же хуже. Думаешь, мои пацаны не смогут догнать твой поезд?

– Конечно, смогут, – спокойно ответил я, сам не понимая, откуда взялось это спокойствие. – Но только на кой оно вам нужно?

– Чтобы наказать одного зарвавшегося халдея. Ты посмел ударить моего сына!

– Если вы до сих пор не узнали, как все было на самом деле, могу вам лишь посочувствовать. Рассказывать небылицы посторонним это одно, а вот врать в лицо отцу – совсем другое. Очень тревожный звоночек.

– Мне никто не смеет врать, и я знаю, как все было, – прямо зарычал в трубку мясной королек. – Но по городу пошел слушок, что ты его ударил, так что должен ответить. Сейчас выходишь на ближайшей станции и садишься на встречный поезд. Завтра в школе извиняешься перед моим сыном, и, возможно, я разрешу тебе и дальше работать в моем городе. Очень уж резко Зиза за тебя вписалась.

Я даже улыбнулся и представил себе свару хрупкой директрисы с больше похожим на быка Кабаном. Впрочем, там непонятно, кто кого загрызет. Это я тут залетный, а они все местные с очень запутанной иерархией. Зинаида Захаровна еще в те времена, когда это было позволено, за уши таскала и в угол ставила не только самого Кабана, но и начальника милиции, а также мэра.

– Ты че молчишь, убогий?

– Молчу, потому что мне нечего вам сказать, Карабанов. В ваш затхлый городок я, скорее всего, уже не вернусь, потому что птица вольная, а вот вы там на пожизненном. Правда, долго мучиться не придется. Поверьте, мне как историку: те, кто решил, что ухватил бога за бороду, до старости не доживают и умирают очень неприятно.

– Ты что это, угрожать мне вздумал? – Он даже немного опешил от такой наглости, а затем взревел. – Да я тебя закопаю, утырок!

«Ну вот что у меня за тяга метать бисер перед свиньями», – печально сказал я сам себе, но, судя по яростному реву в трубке, был услышан и собеседником.

Продолжать этот бессмысленный разговор было глупо, так что я прервал связь и практически сразу отключил телефон. Мелькнула мысль, что меня нашли через Колю, но Кабан упомянул бы это сразу и пригрозил бы прибить бывшего ученика. Скорее всего, он сунул денег кому-то из телефонной компании, и они засекли мое местоположения через сотовые вышки. Так что за Колю можно не переживать, Зизу тронуть у него духу не хватит, а вот за себя мне испугаться стоило, но почему-то страха не было, как и сожаления по поводу того, что не сдержался и резкой отповедью усугубил свое и без того бедственное положение.

Впрочем, жалеть не о чем. Как бы ни старалась директриса, она вряд ли смогла бы обеспечить мне спокойное будущее. Такие, как Кабан, урона своей репутации не прощают, и рано или поздно он меня достанет, а жить, постоянно оглядываясь, нет ни малейшего желания. Так что в этих краях я задерживаться не собираюсь. В Сосновке сойду для очистки совести. Посмотрю, что там с тем древним капищем и возможностью провести экскурсию для школьников, но уже под руководством нового учителя истории. Затем позвоню Зизе и честно признаюсь в малодушии и нежелании идти на педагогический подвиг.

Если честно, сам не понимаю, как при моей расчетливости и даже цинизме меня занесло в этот небольшой городок. Да и профессию учителя выбрал не в благородном порыве души, а в основном от здравого понимания того, что иначе получить высшее образование будет очень трудно, если вообще возможно. Гением я никогда не был, а надеяться на помощь родителей перестал лет эдак с пяти. И тут мой учитель истории, зная о моем интересе к его предмету, сообщил о государственной программе исправления гендерного перекоса в системе образования. В смысле, мужиков начальству захотелось побольше среди педагогов. Ведь почти везде прямо какое-то дамское царство, очень слабо разбавленное трудовиками и физкультурниками, которые в плане правильного влияния на детей либо ноль, либо вообще отрицательная величина. Так что в педагогический я поступил без каких-либо взяток и особого не напрягаясь.

Когда учился, неплохо подрабатывал ночным курьером. Владелец фирмы даже намекал, что может договориться и отмазать меня от отработки учителем, дав должность старшего смены. Я серьезно подумывал о том, чтобы воспользоваться его предложением, но затем что-то перемкнуло. Вспомнилось детство и родная школа в умирающем поселке городского типа. А еще учитель истории, который оказался единственным адекватным человеком из всех, кого я тогда знал. Если в моей душе есть хоть капля чего-то правильного, то лишь благодаря ему, а уж никак не родителям и врожденным качествам.

Увы, этот порыв окончательный иссяк. Да, за двенадцать лет работы я сделал немало, но сейчас, когда до сороковника рукой подать, оказавшись на распутье, стало понятно, что это последний шанс что-то изменить и пойти по-другому пути. Уверен, устроиться учителем я сумею и в другом месте, но не факт, что мне это нужно.

Лежа на верхней полке, я смотрел на близкий потолок, и весы моих сомнений качались в такт вагону. В итоге победила спасительная мысль о том, что все равно от посещения капища отказываться не собираюсь, так что принятие решение можно отложить как минимум на несколько дней, а то и пару месяцев, ведь впереди счастливая пора для всех учеников и учителей – каникулы.

Вот так под мерный стук колес я и уснул, прячась в царстве Морфея от проблем и печалей реальности.

Сон помог забыть о Кабане и угрызениях педагогической совести, но легче не стало. Снилась вообще какая-то дичь – я бежал по густому и какому-то сказочному лесу, а вокруг творилась такая жуть, что из-за паники в голове не задерживалась ни одна досужая мысль, кроме самой главной – очень хочется жить!

Надеюсь, орал я не слишком громко и не всполошил половину вагона, но проводницу, как раз явившуюся меня будить, напугал знатно. Никогда не думал, что можно так пронзительно визжать шепотом. Вот уж точно – профессионал высокого уровня. Обматерив меня последними словами, проводница сама собрала постель и злобно прорычала:

– Сосновка через полчаса.

Очень хотелось горячего чайку, но даже в голову не пришло рисковать здоровьем. Если позволю себе такую запредельную наглость, точно пришибет. И свои шансы отбиться в этом спарринге я оценивал трезво. Так что быстро собрался и, сидя у окна прилежным учеником, принялся ждать остановки.