Этот приём ему когда-то показал коллега. Чем глубже погружаешься в сон, тем сильнее расслабляются мышцы. Рано или поздно ключи выскальзывают из пальцев и со звоном падают на пол. Варотто уже не раз прибегал к этой нехитрой уловке, и она неизменно срабатывала.

Он закрыл глаза, благодарный за эту крохотную передышку. Окружающий мир постепенно утрачивал значение, и он прислушивался к собственному дыханию — оно звучало всё отчётливее. Но вместо того чтобы замедлиться, каждый вдох давался всё тяжелее — словно лёгкие ненасытно, неустанно требовали воздуха.

И вдруг рядом послышался стон.

В замешательстве он открыл глаза. Вокруг царила тьма — абсолютная, непроглядная чернота. Однако справа от него, словно высвеченное неведомым источником света, отчётливо проступало женское тело. Длинные смоляные волосы. Неземная красота.

Франческа. Его Франческа.

Он улыбнулся. Он не знал другого человека, который так безоглядно любил бы жизнь, так непоколебимо верил бы в лучшее — в любой ситуации, даже самой отчаянной. Даже мёртвая, она излучала кротость и нежность…

Мёртвая? С чего я взял, что она мертва? Ведь только что она стонала.

Он склонился над ней, прижал ухо к груди. Тишина. Он торопливо схватил её за плечи, тряс, снова и снова звал по имени. Но она лишь безвольно обвисала в его руках.

Звон.

Он встрепенулся — и уставился на приборную панель BMW. Протёр глаза, огляделся, всё ещё не вынырнув из вязкого, дурного сна. На футлярах от компакт-дисков, втиснутых в отсек у рычага переключения передач, лежала его связка ключей.

Сон. Опять один из этих проклятых снов.

Он откинулся на спинку сиденья. Провёл тыльной стороной ладони по лбу — рука оказалась мокрой. Повернул ключ зажигания и бросил взгляд на дисплей магнитолы. 9:20.

Пятнадцать минут сна — и ощущение, будто его пропустили через жернова. Как почти каждое утро, когда он просыпался в мокрой от пота постели — иногда с криком, иногда рывком садясь в темноте.

Так продолжалось уже девять месяцев. Он почти потерял надежду, что когда-нибудь станет легче, что затянутся раны, выжженные в его душе тем роковым днём десять месяцев назад.

Измотанный, он прикрыл глаза, и картины снова поплыли перед ним — неумолимые, как кадры кинохроники.

Франческа. Деревня его родителей, рождественские каникулы. Прогулка с его прекрасной, единственной женой.

Смеясь и крепко обнявшись, они бредут по узкой тропинке между полями. То и дело останавливаются, целуются, нежно касаются друг друга кончиками носов, заглядывают в глаза. Опьянённые счастьем, они не замечают, как небо затягивается грозовыми тучами, — пока на лица не падают первые тяжёлые капли.

Они бегут, взявшись за руки, но всё равно хохочут — промокнуть им не страшно.

За полем проступает силуэт полуразрушенного дома. Они лишь переглядываются — слова не нужны. Стены ещё стоят, на прогнивших балках кое-где уцелела черепица, но дождь, набирающий силу с каждой секундой, хлещет сквозь прорехи в крыше.

Франческа радостно вскрикивает, заметив на полу открытый люк. Вниз ведёт лестница — ветхая, но на вид более или менее надёжная. Он колеблется — слишком опасно, — но Франческа уже внизу.

— Иди же, — зовёт она. — Здесь сухо. Иди и посмотри, что я для тебя приготовила, мой любимый.

Он спускается. Подвал невелик — голые стены без штукатурки, неровный земляной пол. Пахнет сырой землёй, чем-то первозданным.

В тусклом свете, сочащемся через люк, он видит Франческу: она прислонилась к песчаной стене, у её ног — груда мокрой одежды. Обнажённая. Прекрасная.

Песок осыпался со стены на её белые плечи, и Франческа медленно, не отрывая от него взгляда, втирает его в свою маленькую грудь, оставляя на коже тёмные полосы. Он чувствует, как желание вспыхивает внизу живота — горячее, почти лишающее рассудка.

Он подходит к ней. Они целуются. Но ей мало — она мягко увлекает его на землю, стремительно оказывается сверху и начинает двигаться, покачиваясь, стонет, когда он входит в неё. Неуловимо нежное создание мгновенно обращается в страстную, ненасытную женщину, кричащую от наслаждения.

Они забывают, где находятся, растворяясь друг в друге без остатка.

До тех пор, пока чудовищный удар грома не сотрясает стены.

Почти в тот же миг над ними разверзается ад: потолок обрушивается лавиной пыли и обломков, и мир гаснет.

Когда он приходит в себя, вокруг кромешная тьма. Дышать почти невозможно. Он не может пошевелиться — всё тело пронзает болью, грудь сдавлена неподъёмной тяжестью. Что-то щекочет лицо.

Ему требуется мучительно долго, чтобы понять: это волосы его жены.

Он шепчет её имя. Зовёт громче. Ещё громче. Отчаяннее. Пытается высвободить руку — тщетно.

Проходит целая вечность, прежде чем он заставляет себя признать: Франческа мертва. Целая вечность, пока их наконец находят.

Двадцать четыре часа он лежит погребённый под руинами старого дома. Двадцать четыре часа его мёртвая обнажённая жена покоится на нём. Двадцать четыре часа, за которые он теряет веру в Бога.

Варотто рывком открыл глаза. По щекам тянулись влажные дорожки. Он резко замотал головой, стряхивая страшные образы, словно налипшую паутину. Через несколько минут он уже бежал к лифту — купить наверху, в супермаркете, сэндвич. А четверть часа спустя снова влился в плотный поток машин.

Мысли его неотвратимо вернулись к убийствам.

ГЛАВА 07.

Ватикан. Апостольский дворец

Его Святейшество папа Александр IX долго и молча, с озабоченным лицом смотрел на префекта Конгрегации по вопросам вероучения — как это нередко случалось при их встречах.

Четыре года назад тогдашний кардинал-префект Конгрегации по делам епископов Массимо Фердоне вышел победителем из самого памятного конклава в истории Церкви. Возглавив её под именем Александра IX, он принял руководство институтом, который десятилетиями балансировал на краю пропасти из-за деятельности тайного братства.

Новый понтифик был вынужден отстранить от должностей сотни членов секты — некоторые из них проникли на самые высокие уровни Римской курии, — а многих и вовсе отлучить от Церкви. И хотя ему удалось при помощи горстки преданных людей скрыть наиболее чудовищные факты, антиклерикальные СМИ всё же ухватились за случай и на основании того немногого, что просочилось наружу, разожгли настоящую травлю, вызвавшую волну отступничества от веры.

Тяжкое бремя принял на себя этот Папа — и бремя оставило на нём свой след.

Кардинал Зигфрид Фойгт стал его ближайшим доверенным лицом в те трудные годы. И это несмотря на то, что сам он был немцем — как и основатель, и последующие руководители того братства.

В минуты, подобные этой, когда Церковь, казалось, вновь настигало её проклятое прошлое, Фойгт испытывал бесконечную жалость к усталому старику в белом папском облачении.

— Вы полагаете, он готов к этому заданию? — нарушил наконец тишину Святой Отец. Голос его дрожал.

Кардинал Фойгт пожал плечами:

— Не знаю, Ваше Святейшество, я ещё не говорил с ним лично. Он живёт в монастыре уже четыре года и за всё это время ни разу не переступал его порога. Как заверил меня настоятель, никто из братии не подозревает, кто на самом деле этот человек, нарёкший себя Маттиасом.

Фойгт помолчал мгновение, собираясь с мыслями.

— Он ведёт крайне замкнутую, благочестивую жизнь и целиком посвятил себя изучению тёмных братств, тайных обществ и лож. Его познания в этой области к настоящему времени должны быть поистине исключительны. Сегодня же я вылечу на Сицилию, чтобы лично убедиться, достаточно ли он окреп духом и можно ли идти на этот риск.

Он сделал паузу и тяжело вздохнул.

— Но, по существу, ни у нас, ни у него нет выбора. Вы помните условия: итальянское правосудие вправе привлекать его в качестве консультанта всякий раз, когда речь идёт о раскрытии преступлений, за которыми может стоять религиозная организация.