Он сцепил пальцы.

— Я вполне допускаю, что за эти годы Никколо так глубоко погрузился в свой бред, что способен на нечто ужасное. Особенно если он остался в этой «общине», которая, судя по всему, состоит из людей с расстроенным рассудком.

Бертони поднял на Маттиаса усталый взгляд.

— Знаете, я много думал о том, почему именно мне достались эти странные послания. Это имело бы смысл, если Никколо причастен к происходящему. Но с другой стороны, сама эта мысль настолько омерзительна, что я боюсь от неё сойти с ума.

Он замолчал. Спустя некоторое время Маттиас нерешительно поднялся.

— Ещё одно, синьор Маттиас, — сказал Бертони, вставая в свою очередь. — Вы не сочтёте это дерзким, если я спрошу: почему вы живёте в монастыре? И почему вас привлекли к расследованию этого страшного дела с таких высот?

Маттиас улыбнулся.

Когда-нибудь он, возможно, расскажет старику свою историю. Только не сейчас.

— Я не хотел и не мог продолжать прежнюю жизнь — потому что пережил слишком много тяжёлого. В монастыре я нашёл покой и уединение, которые мне были необходимы. И время, чтобы посвятить себя изучению тайных обществ, лож и братств. Это и есть причина, по которой считается, что я могу быть полезен следственной группе.

По лицу старика было ясно видно, что ответ его не удовлетворил. Маттиас не мог его за это осуждать. Оставалось лишь надеяться, что тот не станет расспрашивать дальше.

— Благодарю вас за то, что ответили на мой вопрос, — ограничился Бертони, к большому облегчению Маттиаса. — Что касается кардинала Фойгта — я теперь уверен, что ошибся насчёт его осведомлённости. Прошу извинить. Я уже не в том возрасте.

Маттиас уже собирался попрощаться, когда ему кое-что пришло в голову:

— Монсеньор, кардинал рассказал мне о вашем предложении.

Бертони покачал головой и улыбнулся принуждённо — словно ему было неловко, что начальник упомянул об этом.

— Вы были совершенно правы, монсеньор. Нам уже известно, что рождение похищенного мальчика пришлось на год важного звёздного соединения. Более того — все похищенные родились в том же году.

Лицо старика внезапно стало очень бледным.

— Боже мой, — произнёс он, — это была спонтанная мысль. Я не рассчитывал всерьёз, что…

Он запнулся и покачал головой, словно пытаясь упорядочить мысли.

— Если смогу чем-то ещё помочь… Подождите.

Он нацарапал что-то на маленьком листке и протянул Маттиасу.

— Это мой личный номер телефона. Вы можете звонить мне действительно в любое время.

И чуть тише добавил:

— Быть может, вы поймёте, что для меня это личная необходимость.

Маттиас пообещал дать о себе знать.

Возможно, старик и впрямь мог помочь.

ГЛАВА 39.

«Castello».

Он стоял на коленях в своей келье перед кроватью — глаза закрыты, руки сложены в молитве.

Отче, помоги мне в эти дни решений. Скажи мне, что делать.

Он говорил, что Ты обратишься ко мне, когда придёт время. Он говорил, что я должен уповать на Тебя. Я уповаю, но молю — помоги мне в этот тяжкий час, который ныне наступает. Подай мне знак.

Он говорил, что они набросятся на меня. Будут сомневаться в моих словах. Лжецом назовут они меня — как тогда.

Я должен быть сильным и вынести то, что придёт.

Отче, будь со мной, ибо… я боюсь.

ГЛАВА 40.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Был уже поздний полдень, когда Маттиас вышел из такси у дома Варотто.

Пока они ехали через центр города, он ломал голову над тем, как вести себя с комиссарио и Алисией. Как бы он ни хотел этого, как бы важно это ни было — он не мог рассказать им ни слова о разговоре с Папой. Он дал слово Александру IX, который хотел уберечь Церковь и прежде всего своё папское служение от беды.

Но это ставило Маттиаса в крайне затруднительное положение.

Алисия и Варотто сидели в гостиной посреди груды бумаг и лишь мельком подняли глаза, когда он вошёл. Очевидно, Тиссоне передал документы на сорок девять мальчиков.

— Вы уже что-нибудь нашли? — спросил Маттиас, убирая с кресла три папки и усаживаясь.

— Вполне можно так сказать, — ответил Варотто прежде, чем журналистка успела раскрыть рот. — Алисия обнаружила кое-что, что мне никогда бы не пришло в голову: она сопоставила даты рождения мальчиков с датами свадеб их родителей. Оказывается, все родители шли под венец уже после того, как женщины были беременны. Мы пока проверили лишь около двадцати случаев, но я полагаю, у остальных будет то же самое.

— Какая колоссальная организационная работа, — вслух размышлял Маттиас.

— Что вы имеете в виду? — спросил Варотто.

— Только подумайте: собрать данные обо всех рождениях, произошедших в один день по всей Италии, — да ещё с подробными сведениями о родителях. Это безумно трудоёмко. По всей Италии. Сколько всего нужно было разузнать.

Он помедлил.

— Я абсолютно уверен: чем дольше мы будем исследовать, тем больше связей обнаружится. Например — что для всех этих женщин ребёнок был первенцем. И всё это — ради мести? Можно ли так сильно ненавидеть, чтобы планировать подобное до мельчайших деталей и осуществлять до горького конца? На протяжении стольких лет?

— Подождите! — Варотто поднял руку. — Вы только что сказали «месть»? За что? И прежде всего — чья месть?

— Ну, какой ещё может быть причина, если не месть Церкви — или, быть может, самому Богу? — произнёс Маттиас, надеясь, что голос не выдаёт его внутреннего беспокойства. — Вспомните о Вифлеемской звезде. Что, если кто-то действительно похитил этих мальчиков, будучи убеждён, что среди них есть совершенно особенный? Настолько особенный, что, захватив его, можно отомстить его Небесному Отцу?

Варотто брезгливо поморщился:

— Это что, выяснили в Ватикане? Там полагают, что кто-то хочет отомстить Церкви? Или Богу? Серьёзно?

— Ну а вы как думаете, комиссарио? — спросил Маттиас. — Разве не может быть, что эти убийства на крёстном пути действительно являются актом мести? Попробуйте отвлечься от того, что вы думаете о Боге и Церкви. Возможно ли, чтобы чья-то ненависть была настолько велика?

Варотто положил предплечья на бёдра, сложил руки и уставился перед собой.

— В жизни вполне могут происходить события, которые способны заставить верующего человека усомниться в существовании Бога. Со мной было именно так. Бог, в которого меня учили верить, был Богом любви и доброты. Сила, простирающая над нами защитную длань и не позволяющая случаться плохому.

Голос его дрогнул.

— Но если я представлю себе, что моя вера в этого Бога была бы столь глубоко укоренена, что я никогда не смог бы усомниться в Его существовании, что бы ни произошло, — а этот Бог сотворил бы со мной нечто настолько ужасное, что я почти лишился бы рассудка…

Он несколько секунд кусал нижнюю губу.

— …тогда я вполне могу понять, что к этому Богу может возникнуть глубокая ненависть за то, что Он с тобой сделал.

Пауза.

— Отвечая на ваш вопрос: я не знаю, может ли человек быть настолько безумен, чтобы всерьёз верить, будто похитил Сына Божьего. Но в принципе я вполне могу допустить, что к этому делу причастен кто-то, кто полон ненависти и хочет за что-то отомстить.

— Пресвятая Мария! — воскликнула Алисия. — Вы думаете, тот, кто тогда похитил этих мальчиков, теперь убивает их всех, потому что хочет убить Иисуса Христа?!

Оба мужчины молчали, глядя на неё.

Алисия произнесла вслух то чудовищное, что висело в воздухе.

— Одно я, однако, не понимаю.

Она старалась говорить твёрдо, но голос дрожал заметнее прежнего.

— Если эта банда преступников действительно верит, что среди этих мальчиков есть…