— Этот знакомый, Ваше Святейшество... Вы знаете, где его можно найти?

— О, да, разумеется, — произнёс Папа. — Он даже проживает здесь, в Риме. Его зовут Сальваторе Бертони, он секретарь Папской библейской комиссии. Родом из Мессиньяди — это соседняя деревня с Молоккьо. Нико и он в детстве часто играли вместе, да и во время учёбы проводили много времени друг с другом.

Маттиас удивился:

— Монсеньор Бертони? Тот самый человек, которому подбросили два странных письма?

— Да, это он. — Папа задумчиво кивнул. — Я об этом даже не подумал.

ГЛАВА 38

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

В приёмной кардинала молодой священнослужитель в чёрной сутане немедленно вскочил, едва увидел входящего Маттиаса. Кардинал, судя по всему, его ожидал.

Маттиас вошёл, не дожидаясь ответа на свой стук.

— Ах, вот и вы. Прошу, присаживайтесь и расскажите, что поведал вам Святой Отец.

Маттиас чувствовал себя взволнованным как никогда за последнее время.

— Святой Отец рассказал мне, что монсеньор Бертони был знакомым Никколо Гатто и поддерживал с ним связь ещё долгое время после того, как двое братьев — или почти братьев — поссорились. Вы прежде упоминали, что Папа сообщил вам, о чём намерен со мной говорить. Неужели вы не знали, что Бертони и этот Никколо были знакомы?

Голос Маттиаса невольно повысился. Кардинал это заметил. Его до того доброжелательные черты лица затвердели.

— Прежде всего прошу вас говорить в тоне, подобающем моему сану.

— Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, — тут же осадил себя Маттиас. — Это дело просто действует мне на нервы.

Фойгт снисходительно кивнул:

— Отвечая на ваш вопрос: о какой-либо связи между этим Никколо Гатто и монсеньором Бертони мне ничего не было известно. Знай я об этом и догадайся, что это имеет значение, — я, разумеется, поставил бы вас в известность.

— Могу я поговорить с монсеньором Бертони? Прямо сейчас? — спросил Маттиас.

Вместо ответа кардинал потянулся к телефону и набрал трёхзначный номер.

— Кардинал Фойгт, — произнёс он в трубку уже через две секунды. — Синьор Маттиас хочет с вами поговорить. Я его к вам направляю.

Фойгт объяснил дорогу, однако, когда Маттиас пошёл по запутанным коридорам Палаццо Сант-Уффицио, выяснилось, что заблудиться в них совсем нетрудно.

Он невольно поёжился, осознав, что идёт по зданию конгрегации, призванной с момента основания в 1542 году ограждать Церковь от ересей, — той самой, что некогда под именем Святой инквизиции сеяла страх и ужас.

Быть может, именно эти мысли делали коридоры такими мрачными, хотя освещены они были вполне достаточно и украшены множеством ценных картин.

Кабинет Бертони представлял собой длинный узкий пенал, под завязку набитый книгами и папками с документами. Повсюду — на полках, на столиках и даже на полу — громоздились целые стопки. Пахло здесь точно так же, как в библиотеке монастыря на Сицилии: старая типографская краска на старой бумаге.

Если рабочий кабинет кардинала напоминал офис менеджера, то здесь Маттиас почувствовал себя в кабинете почтенного профессора истории.

Хрупкий, болезненно бледный монсеньор встретил его приветливо и почти не выказал удивления, когда Маттиас после краткого приветствия первым делом спросил о его связи с Никколо Гатто.

— Кто вам сказал, что я знаком с Никколо? — спросил Бертони, освобождая стул для гостя. — Кардинал Фойгт?

— Кардинал? — растерянно переспросил Маттиас. — Кардинал не знал, что вы и синьор Гатто знакомы.

Приветливость мгновенно исчезла с узкого морщинистого лица Бертони. Он нахмурился.

— Он в самом деле так сказал? — переспросил монсеньор и потёр подбородок; при этом рукав его сутаны слегка задрался, обнажив синяк на запястье.

У Маттиаса снова появилось то тупое, тяжёлое ощущение в желудке. Неужели Фойгт сказал неправду?

— Значит, он мне солгал?

— Нет… нет, не то — ответил он.

Бертони кивнул так, словно ждал именно этого ответа.

— После смерти Лючии злоба Никколо на Церковь и на Массимо Фердоне всё нарастала. Он возлагал на них вину за гибель жены: был убеждён, что если бы его не отстранили, Лючия рожала бы в иных обстоятельствах и осталась жива.

Бертони вздохнул.

— В то время я ещё регулярно с ним виделся. Никколо взял с меня обещание — никому, и в первую очередь Массимо Фердоне, не раскрывать, где он живёт. Мне было очень тяжело видеть его страдания и не иметь возможности ничего изменить.

Он помолчал.

— Во время одного из визитов, примерно через два года после смерти Лючии, я снова попытался объяснить ему, что пути Господни для нас, людей, не всегда понятны, но всегда являются выражением Его любви. До того вся его злоба была направлена исключительно против Церкви и Массимо Фердоне. Но тут он начал богохульствовать против самого Бога.

Я попросил его воздержаться от этого в моём присутствии. Он лишь засмеялся и сказал, что я могу уходить. Что он, мол, познакомился с людьми, которые его не только понимают, но у которых ему ещё многому предстоит научиться.

Когда я стал расспрашивать, он уклонился от ответа и лишь обмолвился о некоей общине — члены которой задолго до него распознали лживость Церкви и «истинный лик Бога».

Бертони посмотрел на Маттиаса.

— Это был последний раз, когда я его видел.

— Что это были за люди, монсеньор? Вы впоследствии узнали о них что-нибудь ещё?

— Мы ещё несколько раз разговаривали по телефону, но отношения становились всё сложнее. Через слово он нападал на Церковь и попрекал меня тем, что я — глупец, позволяющий так себя морочить.

— И вы это просто терпели? — изумлённо перебил Маттиас.

Бертони на мгновение казался озадаченным, но затем пожал плечами:

— Одним из важнейших начал веры является любовь. Любовь Бога к нам, людям, но также и любовь людей друг к другу. Я знал Никколо с детства. Как мог я просто бросить его в то время, когда он утратил веру и больше всего нуждался в поддержке?

Маттиас кивнул:

— Я понимаю это. И восхищаюсь вашей преданностью.

Лицо Бертони тронула улыбка:

— Тут нечем восхищаться. Но возвращаясь к вашему вопросу: я пытался узнать об этих людях побольше, однако Никколо не соглашался говорить ничего сверх уже сказанного.

Потом, много лет спустя — незадолго до гибели его сына Паоло — он позвонил мне и сообщил, что перебрался с этой общиной в какой-то монастырь и теперь живёт чуть более чем в ста километрах от меня. Сказал, что отныне будет ещё интенсивнее заниматься делами общины. Паоло остался на Сицилии.

Он помедлил.

— Это был мой предпоследний разговор с ним.

Бертони умолк. На его лице отразилась печаль об утраченной связи с другом.

Маттиас охотно подождал бы, пока тот соберётся с мыслями, но нервозность не отпускала его — он чувствовал, что медлить нельзя.

— Простите мою нетерпеливость, монсеньор. Когда состоялся последний разговор?

— Вскоре после гибели его сына. Я хорошо это помню — и до сих пор меня бросает в дрожь при этой мысли. Никколо позвонил и произнёс только: «Твой Бог отнял у меня теперь и сына. Но он за это заплатит. Око за око, зуб за зуб». И повесил трубку.

— Страшно, — тихо сказал Маттиас.

Око за око, зуб за зуб.

— Да. И знаете, что было самым ужасным? Он говорил так, словно его угроза была совершенно серьёзной. Будто Никколо и впрямь знал, как отомстить Богу. Словно он…

— …лишился рассудка? — спросил Маттиас.

Бертони посмотрел на него взглядом, который трудно было определить.

— Да.

— И это был последний раз, когда вы с ним общались?

— Да. Почти двадцать пять лет назад, — ответил Бертони. — Я хотел бы знать, как он поживает. Обрёл ли за это время мир с Богом… или причастен к этим страшным убийствам.