Сиделка нагнулась к больной, прислушалась и утвердительно кивнула головой.

– Может быть, она так и умрет, если ее не беспокоить, – заметил фельдшер. – Поставьте свечку на пол, чтобы Тингоми не видела света. Она совсем плоха…

Сиделка сделала так, как велел фельдшер, затем наступило долгое молчание. Миссис Корни нетерпеливым движением закуталась в свой платок и села возле постели ждать, когда больная проснется.

Фельдшеру скоро надоело здесь сидеть, он пожелал смотрительнице доброй ночи и на цыпочках вышел из комнаты.

Тогда обе старухи встали со своих мест, подошли к печке и стали греть руки у огня.

– Что, не говорила ли она еще чего, Анна? – спросила та старуха, что ходила за смотрительницей, у своей товарки.

– Нет, – ответила другая старуха. – Сначала она билась и ломала руки, так что страшно было смотреть, но потом утихла, забылась, да так и лежит до сих пор…

Тут умирающая, издав глухой стон, зашевелилась на кровати, села и, протянув вперед свои исхудалые руки, устремила глаза на смотрительницу, а затем хрипло произнесла:

– Что это? Кто это?

Старухи бросились к ней.

– Тише, тише! – заговорили они наперебой. – Успокойся! Это госпожа смотрительница, ты же сама просила ее позвать. Ляг опять, ляг!

– Лягу, когда умру, – ответила старуха. – Я должна ей сказать… Подойдите поближе! – она схватила смотрительницу за платок и притянула ее к себе. – Сядьте здесь! Мне надо сказать вам кое-что…

Заметив, что старые сиделки собираются подслушивать, Тингоми замахала руками:

– Прочь отсюда! Гоните их прочь! Я буду говорить только с вами!

Старухи не хотели уходить, но миссис Корни выставила их и заперла дверь на ключ.

– Ну, теперь выслушайте меня, – сказала умирающая, собираясь с силами. – В этой самой комнате, у этой самой постели я сидела когда-то возле красивой молодой женщины, которую принесли сюда без чувств. Ноги бедняжки были совсем стерты от ходьбы и усталости… Она родила мальчика и потом умерла. Я приняла ее ребенка, я же обмыла ее тело после смерти… Погодите, дайте мне вспомнить, когда это было… Это было… Нет, я не помню, в котором году это было!..

– Это не имеет значения! – нетерпеливо прервала ее смотрительница. – Что было дальше?

– Что дальше? – прошептала Тингоми. – Что, бишь, было дальше?.. Что я хотела сказать?.. Ах, да! – закричала она, вскакивая на постели. – Я обокрала ее!.. Да, обокрала! Ее ноги еще не успели остыть, а я уже обокрала ее!

– Что же ты у нее украла? – заволновалась миссис Корни. – Да говори же скорее, что ты у нее украла?

– Я украла последнее, что у нее осталось. У нее не было ни платья, чтобы укрыться от холода, ни хлеба, чтобы утолить голод, но эти вещи она берегла на груди до самой смерти. Это было золото, настоящее золото, которое могло бы спасти ей жизнь, если бы она захотела продать его… А я украла его!

– Золото? – повторила смотрительница, наклоняясь к умирающей. – Да говори же, говори! Кто была эта мать? Когда это было?

– Она просила меня приберечь его, – продолжала больная, не слушая ее. – Она доверилась мне, как единственному человеку, который был рядом с ней в смертный час. А я, едва увидев эти золотые вещицы у нее на шее, уже решила украсть их… А ребенок… Может быть, с ним лучше обращались бы здесь, если бы все было известно. Этот мальчик был так похож на свою мать… – продолжала больная, как в бреду. – Бедная, бедная девушка, такая тихая, кроткая и такая прекрасная! Ах, я ее всегда вспоминала, когда видела мальчика!.. Постойте, мне еще много надо рассказать… Я не все еще сказала, не все…

– Говори скорее! – миссис Корни склонилась к умирающей, боясь пропустить хоть слово. – Говори, не то будет поздно!

Умирающая сделала над собой еще одно усилие и продолжала:

– Когда мать почувствовала, что наступил ее смертный час, она принялась молиться. «Господи, – говорила она, обливаясь слезами, – не оставь моего ребенка, пошли ему друзей в этом мире и сохрани его от всякой беды и горя!» А потом попросила меня сберечь для мальчика золотые вещи, которые хранила на груди, и отдать их ему, когда он вырастет.

– А как звали мальчика? – торопила ее смотрительница. – Как его звали?!

– Его назвали Оливером… Оливером Твистом, – ответила старуха слабеющим голосом. – Золото, которое я украла, это были…

– Что? Что это было? – спросила миссис Корни, еще ближе наклоняясь к умирающей старухе.

Но Тингоми только судорожно схватилась руками за одеяло, прошептала что-то невнятное и испустила последний вздох.

Миссис Корни постояла несколько минут молча, потом закрыла глаза покойнице и собралась уже уходить, как вдруг заметила, что в одной руке у старухи зажат какой-то клочок бумаги. Смотрительница проворно выхватила, сунула к себе в карман и отперла дверь.

– Умерла? – спросила одна из старух, бросаясь в комнату, как только дверь отворилась.

– Да, и ничего не сказала! – ответила миссис Корни и удалилась.

Выйдя на улицу и миновав несколько домов, она остановилась, развернула бумажку и при тусклом свете уличного фонаря рассмотрела ее: это была квитанция из ломбарда на две золотые вещицы.

Миссис Корни внимательно прочитала несколько накорябанных на ней строк, потом спрятала листок в карман и отправилась допивать свой чай.

Глава XXI

Воровской замысел

Была бурная, темная холодная ночь. Феджин пробирался по грязным закоулкам к Сайксу. Он хорошо знал дорогу, и ни густой туман, ни темнота не смущали его.

Когда он наконец ухватился за ручку дома, где жил Сайкс, послышался лай собаки, и грубый мужской голос спросил из-за двери:

– Кто это?

– Это я, Билл, – ответил Феджин.

– Так заходи скорее! – воскликнул Сайкс и повернулся к собаке. – А ты, гадина, чего лаешь? Или не узнала старого черта?

Феджин вошел в дом. Собака, увидев его, сейчас же ушла в угол, дружелюбно помахивая хвостом, и улеглась там.

– Ну, что скажешь? – спросил Сайкс.

– Здорово, приятель! – сказал Феджин. – Как поживаешь, Нэнси?

Нэнси сняла ноги с решетки камина, перед которым сидела, отодвинулась и пропустила его поближе к огню.

– Холодно, – заметил Феджин, грея руки над огнем и переступая с ноги на ногу. – Так насквозь и пронизывает!

– Дай ему выпить, Нэнси, – велел Сайкс. – Даже смотреть противно, как эти старые кости дрожат и трясутся, точно из могилы вышли!

Нэнси молча достала из шкафа бутылку и налила старику выпить.

– Нам надо поговорить о деле, Билл, – сказал Феджин, опорожнив стакан. – Я о том богатом доме… Когда можно будет приступить к делу, как ты думаешь? Там такое прекрасное серебро, друзья мои… Такое серебро, что дух захватывает! – он потер руки и от восторга закатил глаза.

– Сейчас ничего не выйдет, – сказал Сайкс.

– Это почему?

– Нужно выждать, еще ничего не готово.

– Стало быть, не сумели как следует взяться за дело, – сказал Феджин, побледнев от злости. – Бездельники!

– Вовсе нет, – возразил Сайкс. – Тоби Крекит вот уже две недели глаз не спускает с этого дома, но пока так и не смог снюхаться ни с одним слугой.

– Ты хочешь сказать, Билл, что нельзя подкупить никого из слуг? Да быть такого не может!

– А вот и может! Они все служат у старой леди двадцать лет. Им хоть сто фунтов предложи, все равно не пойдут на такое дело.

– Ну, мой друг, а женщины? И с ними нельзя договориться? Пофлиртовать, например…

– Не удалось, – вздохнул Сайкс. – Тоби всячески старался им понравиться, но из этого ничего не вышло.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что придется отказаться от такого добра? – удивился Феджин. – Было бы досадно!

– Досадно-то оно досадно, да ничего не поделаешь, – пожал плечами Сайкс.

Некоторое время все трое сидели молча. Наконец Сайкс произнес:

– Послушай, Феджин, а ты дашь мне лишних пятьдесят фунтов, если дело будет чисто обделано?

Феджин подумал, потом кивнул.