Из "Хроник земель, ныне именуемых Покинутыми", том III, глава "Падение". Запись хрониста Алрика.
«…ибо когда разверзлась утроба горы Хельгар, это уже не имело значения – было ли то деяние рук горделивого мага, искавшего источник вечной силы, или пробудившийся гнев древних богов. Имело значение лишь то, что вышло оттуда. Я был там. Я видел это своими глазами, и до сих пор, спустя годы, просыпаюсь по ночам с криком, чувствуя, как тот холод снова сжимает горло.
Врата Бездны, как стали называть сие место, не походили ни на какие описанные порталы. Я видел магические переходы эльфов – они подобны радуге, переливающейся всеми цветами. Видел порталы людей – искрящиеся воронки синевы. Но это… Это был провал в самом мироздании. Представьте себе круглую рану в небе и земле, края которой свет поглощают, не отражая. Чернота, которая чернее любой ночи, чернее зрачка умирающего, чернее самого отчаяния. Она не сияла – она высасывала свет из всего вокруг, и пространство возле Врат искажалось, текло, как расплавленный воск, и у меня кружилась голова, если я смотрел на это слишком долго.
И из этой тишины – а тишина стояла такая, что уши закладывало, страшнее любого рева битвы, потому что это была тишина могилы, тишина небытия – из этой тишины хлынул Поток.
Первыми пришли моринги. Я не знаю, как описать их тому, кто не видел. Это были призрачные тени, но не те прозрачные духи, о которых поют баллады. Они выглядели как вырезанные из воздуха силуэты людей и зверей, и они текли сквозь ряды наших воинов, не встречая сопротивления стали. И когда они касались живого существа – проходили сквозь него, – то высасывали тепло. Не только из тела. Из души. Воля, мужество, надежда – все уходило вместе с теплом. Я видел могучих воинов, которые после касания моринга падали на колени и начинали плакать, как дети, а потом просто ложились на землю и ждали смерти, потому что жить больше не хотели. Страх, леденящий, липкий, заползал в сердце и сворачивался там змеей.
За ними – костяные полчища. Это были не просто скелеты, поднятые некромантом. Это была армия самой смерти. Кости разных существ – людей, эльфов, гномов, огромных зверей – переплетались в немыслимые конструкции, скрепленные не сухожилиями, а той же чернотой, что текла из Врат. Они двигались с ужасающим скрежетом, и когда они шли в атаку, долины наполнялись звуком, подобным скрежету гигантских жерновов, перемалывающих камень в муку. Лязг костей о кости, стук тысяч и тысяч шагов – этот звук въедался в мозг, сводил с ума. От него нельзя было спрятаться, его нельзя было заглушить.
Но хуже всего была Сама Бездна. Не вещество, но отсутствие его. Область гниющей магии, которая расползалась от Врат медленно, но неотвратимо, как гангрена по живому телу мира. Она отравляла землю. Я видел, как трава под ее взглядом чернела на глазах, скручивалась и рассыпалась в серый пепел, который ветер разносил по округе, и там, где падала эта пыль, начинало расти нечто иное – чертополох с шипами, жаждущими крови, грибы, светящиеся мертвенным светом, лианы, что тянулись к живому, чтобы задушить. Деревья, которых касалось это дыхание, скручивались в немыслимые, мучительные формы – корявые узлы, спирали, устремленные не к небу, а в землю, будто они пытались зарыться и спрятаться от ужаса. А животные, на которых падала тень Бездны… я не хочу вспоминать их глаза. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме голода и злобы, и тела, меняющиеся прямо на бегу – вырастающие клыки, лишние суставы, шкура, сползающая кусками, обнажающая гниющую плоть, которая все еще двигалась, все еще хотела убивать.
Союз Трех Рас – люди Эрандора, эльфы Илиндоры и кланы горных гномов – держал оборону у реки Серен. Тридцать дней и тридцать ночей. Я считал каждую ночь, потому что ночью Бездна становилась сильнее. Днем еще можно было верить, что мы победим. Днем магия эльфов очищала пространство, сея свет, который сжигал нежить, обращая кости в пыль, а тени – в ничто. Но этого света требовалось слишком много. Эльфийские маги падали от истощения, из их носов и ушей текла кровь, а некоторые просто не просыпались после очередного ритуала. Щиты гномов, окованные сталью и зачарованные рунами, и копья людей сокрушали костяных воинов, разбивая их в щепки. Но на каждого павшего вставало десять новых. Бездна порождала их непрерывно: из теней павших воинов, что только что дышали и сражались рядом с нами; из исковерканных останков животных, которые сами прибегали к ней, привлеченные зовом; из самой земли, которая стонала и разверзалась, выпуская наружу то, что спало в ней веками и не должно было проснуться никогда.
Падение было не мгновенным, но неотвратимым. Мы все чувствовали это, как чувствуют приближение бури звери в лесу. Просто не хотели признавать.
Когда пал магический Кристалл Илиндоры, свет померк сразу на половину лиги вокруг. Я стоял достаточно близко, чтобы видеть это. Он висел над башней, пульсируя мягким сиянием, похожим на рассвет, и вдруг по нему побежали трещины – черные, как паутина. Он не взорвался. Он просто погас, осыпавшись миллионом бесполезных осколков, и крик эльфов, который раздался следом, я буду помнить до своей смерти. Это был крик целого народа, теряющего последнюю надежду.
Когда пали ворота крепости Громовой Бастион, сломанные гигантским скелетом дракона – а это был действительно дракон, я клянусь, я видел его череп размером с деревенский дом, и в глазницах горели те же холодные огни, что и в Воротах, – тогда надежда иссякла окончательно. Гномы дрались до последнего в своих подземельях, и мы слышали грохот их боевых молотов даже сквозь толщу камня, пока звуки не стихли один за другим.
Был отдан приказ об отступлении. Великом Исходе. Мы покидали не просто дома, сложенные из камня и дерева. Мы покидали память. Рощи, где пели эльфы, где каждый лист хранил отзвук их древних песен. Залы под горами, где гномы ковали свои шедевры, где в темноте жило тепло мастерства, передаваемого тысячелетиями. Поля, где наши дети бегали под солнцем, где смех разносился над колосьями пшеницы. Мы уходили, поджигая за собой мосты и посевы, чтобы ничего не досталось Тьме. Оглядываясь назад, я видел стену огня, в которой корчились черные силуэты, и думал: достаточно ли этого? Можно ли сжечь память? Можно ли сжечь страх?
С тех пор земли к востоку от Серена стали Покинутыми. Империя возвела Стражу – цепь дозорных башен из черного камня и заколдованных менгиров вдоль реки, дабы сдерживать распространение скверны. Маги вливали в них силу годами, и говорят, некоторые из них сошли с ума от того, что видели и слышали, стоя на страже.
Но Бездна не стремилась захватить весь мир. Она, казалось, довольствовалась отравленным уделом, ставшим ее владением. Иногда мне кажется, что она просто сыта. Наелась досыта нашими жизнями, нашими страданиями, нашими смертями. И теперь переваривает добычу, лениво пошевеливаясь во сне.
И тогда Имперский Совет издал Указ. Я читал его, и пергамент дрожал в моих руках. Сии земли, где сама природа стала палачом, отныне будут местом изгнания. Сюда, под сень вечной угрозы, будут отправляться преступники, изменники, еретики и те, чье существование оскорбляет взор императора. Пусть Бездна будет их судьей. Пусть Тьма вершит правосудие, избавляя империю от лишних ртов и хлопот. Мудрое решение. Циничное. Человеческое».
Примечание на полях, иной рукой, выведенное дрожащими, неровными буквами, словно писавший боялся, что его застанут за этим чтением:
«Она не судья. Она – тюрьма. И она растет. Каждую весну стража замечает, что менгиры продвинулись на шаг. Или это река отступает? Никто не хочет проверять. Менгиры трескаются. Трещины тонкие, как волос, но если приложить ухо к камню в тихую ночь, можно услышать шепот. Тени становятся гуще с каждым годом. Они уже не прячутся в лесу. Иногда я вижу их у самой воды, на нашем берегу. Они стоят и смотрят. Просто смотрят. А иногда… иногда кажется, что Бездна не просто существует. Она наблюдает за нами. И ждет. Чего она ждет? Я боюсь даже думать об этом. Я боюсь, что однажды она решит, что ждала достаточно. И тогда Стража не удержит. Ничто не удержит».
