За окном лил холодный осенний ливень. Капли – тяжелые, злые, словно мелкая дробь – барабанили по мутному стеклу, выстукивая один и тот же назойливый ритм. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум. Звук был такой, будто сотня крошечных, обезумевших копыт пыталась пробить дыру в стене и ворваться внутрь. Я сидела в старом продавленном кресле у растопленного камина и смотрела на пляску пламени. Языки огня, оранжевые с синими прожилками у основания, жадно лизали почерневшее полено, переплетались, шипели и кидались искрами в каменный пол. Тепло от очага грело лишь левую щеку и колено, оставляя правую сторону тела и спину в сырой, прохладной тени, которая, казалось, выползала из углов комнаты.

Впереди – зима. Я поплотнее закуталась в шерстяной плед, от которого пахло пылью и, кажется, прелой соломой. Еще каких-то полтора месяца этой промозглой сырости, когда грязь на дворе не просыхает никогда, а потом все: снег, который заметет покосившиеся ворота по самую крышу, пронизывающий ветер, от которого нет спасения даже в конюшне, и мороз, что скует землю стальным панцирем, который не сломать до самой весны.

Запасов в погребе… Я поморщилась, вспоминая утренний подсчет. В тусклом свете масляной лампы Эльза перебирала корнеплоды, и зрелище это было печальным. Кучка сморщенной моркови, несколько гниловатых реп, мешок прогорклой крупы и подвешенный под потолком окорок, который уже начал усыхать по краям. Едоков, впрочем, тоже было немного. Я, Арина, – тридцативосьмилетний менеджер строительной компании, которую занесло сюда черт знает как и зачем. Мартен – конюх-оборотень. От него постоянно разило конским потом, прелым сеном и дымом костра, а в глазах его, цепких и желтоватых, всегда таилась настороженность загнанного зверя. Молчаливая служанка-орчиха Эльза, чьи грубые, узловатые руки, поросшие жесткой щетиной, были при этом удивительно нежны, когда она утирала слезы своей дочери. И сама Лита – тихая, как мышонок, девочка лет двенадцати, с огромными, темными, словно две спелые сливы, глазами. Эти глаза постоянно следили за мной с пугливым, недетским любопытством, стоило мне только шевельнуться. Четыре рта. Четыре голодных рта, которые нужно прокормить.

Припасов, по суровым подсчетам Эльзы, хватит разве что до середины зимы. И то, если сидеть на голодном пайке и экономить каждую крупинку муки. Дрова… Я хорошо представляла себе поленницу у задней стены дома. Сырые, корявые чурбаки, сложенные кое-как. Мартен ворочал их хмуро, покряхтывая. На тот же срок, сказал он тогда. Потом? Я отогнала эту мысль. Потом будет "потом". Тут вообще до завтра дожить – уже подвиг. Каждое утро, просыпаясь на жесткой перине, от которой несло гусиными перьями, я таращилась в потолок и прислушивалась. Уцелели ли мы за эту ночь? Не вломились ли в дом? Не сгорела ли конюшня с последней нашей лошадью? Все же находимся мы в так называемых Покинутых землях. В месте, где тропы зарастают буреломом за одну неделю, а из-за кривых, обомшелых стволов старых сосен за тобой наблюдают чужие, недружелюбные глаза. В месте, которое все здравомыслящие существа обходят за тридевять земель.

Я вздохнула, чувствуя, как жар от камина начинает припекать щеку. И как, скажите на милость, меня, Арину Горинскую, родившуюся в обычной многоэтажке спального района и всю жизнь просидевшую в прокуренном офисе над ворохом смет и договоров, занесло в эту глухомань? Какой из местных богов или слепая, равнодушная сила решила сыграть со мной такую злую, дурацкую шутку? Я ведь там, дома, никогда не держала в руках ничего тяжелее папки с документами, не разводила костров и уж точно не умела отличать съедобный корень от ядовитого. Читала? Да я читала только техническую документацию, сводки и коммерческие предложения, да листала ленту новостей в телефоне под остывший утренний кофе. Была насквозь прагматичной женщиной, которая планировала отпуск на турецком побережье и рассчитывала график очередных выплат по ипотеке, ненавидя эту цифру в приложении банка.

И что теперь? Я поежилась от холода, подползающего к спине. Сижу в старом, разваливающемся поместье в компании полудикого оборотня и двух орков, обсуждаю с ними сохранность овса для нашей единственной, тощей, с выступающими ребрами кобылы по кличке Буря, и нетерпеливо интересуюсь у Эльзы: "Когда же будет готов этот чертов обед из пареных корнеплодов и жесткого, как подошва, вяленого мяса?" Ну чистый, откровенный бред! Мне вдруг до слез захотелось в ту самую двухкомнатную квартиру, к запаху свежесваренного кофе, к шуршанию пакетов из супермаркета и к противному, но такому родному, дребезжанию старого холодильника. Я зажмурилась, но вместо этого увидела лишь пляшущие тени на стене и услышала, как где-то в темном углу дома скулит на ветру старая оконная рама.

– Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, – пробормотала я себе под нос дурацкую присказку из прошлой жизни, и собственный голос, хриплый и тихий в этом огромном, гулком доме, прозвучал почти дико.

Я поднялась из старого, продавленного кресла. Пружины жалобно скрипнули, отпуская меня с неохотой. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе, и по телу пробежала противная дрожь – спина совсем остыла, пока я грелась у огня. Сделав несколько шагов по холодному каменному полу, от которого даже сквозь толстые шерстяные носки тянуло стужей, я подошла к окну. Прикоснулась пальцами к мутному, влажному стеклу. Холод проник под кожу мгновенно, острыми иголочками.

Там, за этой зыбкой преградой, за пеленой косого, хлесткого дождя, виднелся лес.

Высокий и частый. Бесконечный.

Это был старый лес, настоящая темная чаща, и начиналась она сразу за покосившимся забором бывшего поместья, в каких-то полутора сотнях шагов от нашего крыльца. Даже в ясный, солнечный полдень туда проникало удручающе мало света – кроны вековых сосен и елей смыкались в сплошной, плотный, почти непроницаемый полог. Я представила себе этот полумрак, который царит там всегда, даже сейчас, днем. Густые заросли папоротника по пояс, мокрые, тяжелые, хлещущие по ногам. Бурелом, лежащий крест-накрест, словно кости какого-то исполинского зверя, павшего здесь сотни лет назад. Гнилые пни, поросшие мхом и опятами, и тишина… или не тишина.

Мартен рассказывал, что там водились обычные дикие животные. Кабаны-секачи с кривыми, точеными клыками, от которых защититься может разве что толстая стена. Стаи голодных волков, чей вой по ночам пробирал до дрожи, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Я слышала этот вой однажды. Звук нарастал откуда-то из глубины леса, переливался, множился, и казалось, что серые тени уже мелькают среди деревьев, прямо за оградой, хотя до них было еще далеко.

Но все они, как хмуро говорил конюх, были не самой страшной частью леса. Хуже была нечисть. Та, что не укладывалась ни в какие земные справочники. Болотные огоньки, что заманивали путников в трясину, танцуя в темноте и шепча чужими, манящими голосами – голосами матерей, жен, детей. Тени, которые двигались сами по себе, отдельно от деревьев, скользили бесшумно, провожали долгим, липким взглядом. По страшным рассказам Эльзы, которые она оброненными вполголоса фразами пугала Литу, в глубине, среди самых старых, кривых, узловатых деревьев, водились лесные духи. Злые, обидчивые, не терпящие чужаков. Они могли запутать тропу так, что будешь ходить кругами, пока не свалишься без сил, а могли и хуже – наслать морок, болезнь или просто смотреть на тебя из-за каждого ствола, пока от этого взгляда не начнет съезжать крыша.

А однажды Мартен, вернувшийся с самого края леса с вязанкой хвороста, был бледен, как полотно. Дрожащими руками он разжигал печь и потом долго молчал, не притрагиваясь к еде. А потом выдавил из себя, что видел среди стволов нечто. Огромное, покрытое корой и мхом, как вековой дуб, но двигающееся. С глазами как тлеющие угли, и от него разило сырой землей и тленом. «Лешак, – выдохнул он. – Или кто похуже».