— Мам, все хорошо? — на том конце явное недоумение. Боится, что ее игра окончена? Так я не в ресурсе сейчас играть, она в любом случае будет окончена.

— Ко мне в кабинет, я сказала, — добавляю жестче и кладу трубку, прижимая телефон к груди. Внутри все горит от лютого бешенства, произрастающего из внутренней боли.

Я открываю окно и делаю глубокий рваный вдох. И стою напротив него до тех пор, пока дочь не заходит. Где-то минут через пять, она стучит в мой кабинет.

— Войди, — говорю, стоя к ней спиной.

— Мам, что… — начинает Мила взволнованно, но я жестко перебиваю ее.

— После стольких ссор, расставаний, боли и почти вновь найденной близости, ты действительно смогла найти место, в которое ударила больнее всего, — я медленно поворачиваюсь, обнажая ей свое состояние, что отражается в моих глазах. Мила меняется в лице, словно ей тоже больно… но я больше в это не верю. — Когда я была уверена в тебе, ты воткнула мне нож в спину.

— Нет, — машет головой. — Мамочка, нет!

— Собери свои вещи и переезжай к отцу. В компании ты тоже больше не задержишься, — холодно отрезаю я, видя, как в глазах дочери появились слёзы.

Я могла разозлиться на неё, накричать, поругать… но ощущение опустошённости сильнее.

— Мамочка, я тебе все расскажу, как раз за этим и пришла.

— Сколько раз я делала это? Сколько раз слушала тебя и считала, что наши отношения еще можно вернуть?

Мила подходит ко мне, но я взмахом руки останавливаю ее.

— Выходи. Я исполню твое желание — отпущу тебя к твоему отцу и оставлю в покое. Для этого не нужно пытаться посадить меня за решетку, Мила.

— Что? — выражение лица дочери выражает почти искреннее удивление. — Мама, за какую решетку, что… Господи, я же… я же знала, что в них что-то не так. Папа просил вложить их в наши годовые финансовые отчеты, но я не сделала это! Я положила их на стол в архиве, чтобы узнать у тебя или у Людмилы Сергеевны, что с ними делать, но мне позвонили с учебы, и мне пришлось выйти, — Мила плачет, судорожно рассказывая и заикаясь, а я с замиранием сердца слушаю ее, а потом нажимаю на кнопку и прошу пригласить ко мне Людмилу Сергеевну.

— Мам, ты… ты мне не веришь? Я… я это заслужила, — опустив голову, она нервно сжимает свои руки.

Спустя минуту, в кабинет, словно ураган, врывается Людмила Сергеевна.

— Мария Львовна! — запыхавшись, кладёт руку себе на грудь. — Ради Бога, вы меня извините, что я внесла смуту, особенно, — она смотрит на Милу, поджимая губы, — я не видела твоего старого сообщения, и позвонила твоей маме, чтобы высказать свои опасения по поводу документов на твоем столе. Я не знала, что ты принесла их нам.

Мила поднимает на неё красные глаза, а потом переводит их на меня.

— Мам, — произносит уязвлено. — Я бы никогда такого не сделала.

Поднимаясь со стула, я, сжав силой зубы, быстрыми шагами подхожу к дочери, раскрываю объятия и ловлю ими вжавшуюся в мою грудь дочь.

— Мамочка, я бы никогда… — хнычет она, сжимая мою рубашку, — после того, как я увидела реальное отношение папы к тебе, я многое переосмыслила. Как и то, что кроме тебя у меня на самом деле никого нет. Разве могу… Мамочка, разве я могу. Если тебя у меня заберут, — она, окончально расстроившись, начинает сотрясаться, и я тоже невольно начинаю плакать.

Кивнув Людмиле Сергеевне, что та может быть свободна, я опускаюсь вместе с дочерью на диван и прижимаю ее к себе.

— И ты прости меня, — извиняюсь, поглаживая ее по спине и успокаивая.

Сейчас все те мысли, что я о ней думала, кажутся такими ужасными, такими грязными, которые я лично привязала к лицу своей дочери.

— Я сама виновата, — успокоившись, говорит Мила. — Когда я нужна была тебе больше всего, я только обвиняла тебя. Но тогда я действительно думала, что ты ничего для нашей семьи не делала. И лишь когда потеряла тебя, поняла, насколько сильно я ошибалась. Мам, мне не просто стыдно, — она поднимает на меня глаза. — Я каждый день буду находиться рядом с тобой, плечом к плечу, и делать все, чтобы заново заслужить твое доверие.

Я целую ее в лоб и обещаю, что все будет хорошо.

— Мила… — я едва шепчу, — почему он дал их тебе? Почему ты взяла?

— Он сказал, что боится прийти к тебе сам, что ты его снова начнешь унижать. Что тебе не хватает компании, ты хочешь уничтожить его морально, а он все-таки мужчина.

— Мужчина не посылает делать грязное дело собственную дочь, — с ненавистью говорю я, — но в чем-то он прав. Уничтожен он будет. Собственными позорными действиями.

1 месяц спустя

Месяц. Именно столько времени прошло с того дня, когда моя жизнь, казалось, окончательно рухнула, а потом, словно феникс, начала возрождаться из пепла. Наши отношения с Милой стали налаживаться. Она действительно стала плечом к моему плечу, раз за разом показывая мне свое старание и сожаление.

Она не просто работала, она горела, вникая в каждую мелочь, чопорно изучая структуру компании, функции управления, основы ведения бизнеса. Она была со мной рядом, каждый день доказывая, что достойна этой компании в будущем, и я чувствовала, как с каждым днем уходит моя тревога, уступая место уверенности.

Что насчёт Марка… Кажется, наше с ним счастье стало еще глубже, еще прочнее. Он стал моей страстью, моей любовью, моей гаванью, тем единственным человеком, рядом с которым я могла выдохнуть, расслабиться, быть собой.

Его любовь, его безмолвная поддержка — это тот фундамент, на котором я строю новую жизнь. Все кошмары и предательства, казалось, остались позади, растворились в небытие, оставив лишь легкое послевкусие горечи, которое уже не омрачало настоящего. Я их забыла. И все благодаря ему…

Снова вспоминаю его, сидя за офисным столом в своем кабинете. Мы не виделись всего полдня, а я уже скучаю. Переведя взгляд на окно, вижу настойчиво стучащий в стекла дождь.

Погружаюсь сильнее в отчеты, чтобы не ощущать в этот момент дикого желания побыть в объятиях мужа… И когда, наконец, наступает вечер, и Марк сообщает, что скоро приедет, я воодушевленно жду его, поправляя макияж у зеркала в своем кабинете.

Не дав довести карандашом линию, акцентирующую губы, я дергаюсь, услышав стук в дверь, и с нетерпением жду появление мужа, однако тут же разочаровываюсь…

Дверь приоткрывается, и в проеме появляется моя секретарь. Ее обычно спокойное лицо выражает неловкость. Это мгновенно настораживает.

— Мария Львовна… к вам… Павел Петрович, — произносит она, опуская голову.

Мое сердце пропускает удар, затем начинает колотиться, как сумасшедшее.

Павел.

Само это имя обжигает язык. Целый месяц. Весь месяц я не слышала о нем ни слова. После того как я разоблачила его махинации через Милу, он просто исчез, растворился от стыда. Однако зачем-то все же вернулся…

— Пусть войдет, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все сжимается от внезапного прилива адреналина.

Дверь открывается шире, и в проеме появляется Паша. Выглядит, конечно, ужасно. Морщины на лице углубились, глаза потухли, а его прическа кажется растрепанной, будто он провел ночь на вокзале. Вся его самоуверенность, все его высокомерие исчезли. Осталось только отчаяние.

Он делает шаг вперед, затем еще один. Его взгляд беспорядочно скользит по моему кабинету, по мне, словно он пытается найти что-то знакомое. Не найдет. У него от этого кабинета остались лишь воспоминания.

— Привет, Маша, — произносит он, и его голос звучит хрипло, словно он долго не разговаривал.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, не отрывая взгляда, пытаясь понять, зачем он здесь, что ему на этот раз нужно. В воздухе повисает тяжелое, напряженное молчание.

— Мне… мне нужно поговорить с тобой, — продолжает он, теребя край своего пиджака. — Это важно.

Я киваю секретарю, и она бесшумно выходит, прикрывая за собой дверь. В кабинете воцаряется звенящая тишина. Я чувствую, как каждый нерв в моем теле напрягается, готовясь к предстоящему разговору.