Устроившись в кресле, принялась перебирать откровенные снимки, читая в них свою историю. Теперь я видела их по-другому, как вспышки камеры: боль и решимость, отчаяние и надежда, стыд и чувственность… Один портрет за другим — и нигде мне не удалось разглядеть счастья. Интересно почему? Я ведь счастлива, так?

Нет, не так. Все не так…

Рядом пиликнул телефон, и я не задумываясь смахнула сообщение со вспыхнувшего экрана. Глаз выхватил что-то про срочный вызов и новый проект, кажется там даже была строчка с извинениями, но вчитываться я не стала. Вместо этого взяла телефон и, покопавшись в контактах, нажала на кнопку вызова.

— ДИНКА, ЗАЧЕМ ТРЕЗВОНИШЬ ПО НОЧАМ?! — прогрохотали динамики после пары гудков.

— Привет, мам, — произнесла сдавленным голосом и невольно улыбнулась: есть люди, которые никогда не меняются. — Просто хотела сказать тебе спасибо за шаль. И узнать, как дома дела. Все здоровы?

Молчание разлилось по моей каморке и сжало сердце тугим комком.

— Шо случилось, доченька? Нежто хахаль твой обидел?

— Леша не хахаль, он… парень очень ценный, — отозвалась я фразочкой, понятной только своим. — Мам, скажи, ты счастлива?

— А куда деваться?

— Не жалеешь, что замуж за папу вышла?

— Шо ж я, не человек? — отозвалась она в привычной манере. — Жалко его, конечно.

— Мам, я серьезно.

— Ой, Динка, не делай мне нервы, их и так есть кому портить! — взорвалась родительница, не выдержав моего странного допроса. — Шо за странные разговоры? Ты подшофе?

— Нет, я… очень соскучилась, — выдавила признание и неожиданно для самой себя шмыгнула носом. — Можно мне приехать? Домой.

— Отчего ж нельзя? Разве мы с тобою поссорились? — откликнулась мама и, кажется, тоже украдкой высморкалась.

— Только я одна, без Леши.

— Оно и правильно, зять — инородное тело в доме. Сдался он нам!

— Спасибо, мам, — сказала я от души, чувствуя, как по щекам скатываются слезы. — Извини, что так неожиданно. Ты иди лучше покушай, да и я проголодалась…

Попрощавшись, сбросила вызов и, вытерев глаза, оглядела комнатку. Потом встала, вытащила из угла огромный чемодан, с которым в свое время приехала в эту квартиру. Аккуратно сложила вниз книги и памятные вещички. Их оказалось не так уж и много: старинные настольные часы на гнутых ножках, коллекция камушков от Руфика да картонная коробочка из-под шоколадки с морским пейзажем. Умку убрала в боковое отделение, как раз по размеру подходящее для ноутбука, туда же поместилась папка с документами. Молча прошлась по квартире, то тут, то там выхватывая свои пожитки. Одежда и обувь заняли большую часть багажа. Косметичка с непочатым флакончиком духов, парой тюбиков крема, расческой и зубной щеткой на их фоне совсем потерялась.

Окинула взглядом кухню: я ухожу, а здесь все по-прежнему, как будто меня и не было. Почувствовав горечь вперемешку со злостью, вынула из конверта первую попавшуюся фотографию и написала на обороте несколько строк. Все они были сказаны не раз, но, видимо, недостаточно убедительно. Что ж, этот будет последним — на карточке, где грустная девушка в грязных ботинках спрятала лицо, не желая никому показывать свои слезы. Если Леша захочет сделать так, чтобы она больше не плакала, то ему придется приложить усилия.

Семь лет моей жизни поместились в один чемодан. Очень большой, но все же. Только шубка не влезла — она была легкой, из красивого лоснящегося меха и, наверное, дорогой. Первый Лешин подарок, после того как он сменил работу. Я всегда ее берегла и надевала только по праздникам, в остальные дни предпочитая более теплый пуховик. Но сейчас, подумав, набросила ее на плечи, словно королевскую мантию, и вышла из дома.

Колесики чемодана стучали по асфальту, нарушая тишину ночной улицы. И мне совсем не было дела до того, что подумают случайные прохожие, увидев в середине июня странную женщину, облаченную в меха и везущую за собой громыхающую поклажу. Я уверенно шла вперед, обернувшись лишь единожды: когда сломанный фонарь за моей спиной вдруг загорелся ровным, спокойным светом.

Искусство — вечный кладезь красоты.

Дар гениев хранит помимо тлена

Живой огонь взволнованной души,

Любовь богини, вышедшей из пены.

Все преходяще в мире, полном мук,

Все бренно под нетвердыми шагами.

Уклад привычный валится из рук

В борьбе титанов с новыми богами.

Опять уходит из-под ног земля…

Почувствовав в тебе единоверца,

Я понимаю сущность бытия,

Когда смотрю не на лицо, а в сердце:

Все вечное — не более чем прах

И красота моя в твоих глазах.

Центральная фотография выставки притягивала внимание. То ли дерзким контрастом обнаженной кожи модели и блестящего густого лисьего меха, то ли проникающим в душу взглядом, то ли вызывающей женственностью: наброшенная на плечи шкура не скрывала круглого животика во второй половине беременности. Будущая мама смотрела на зрителя чуть смущенно и в то же время уверенно, с бесконечным терпением и нежностью.

— Меня однажды подруга фоткала похоже, только с младенцем, — прокомментировала снимок посетительница с ультракороткой стрижкой своей спутнице в очках. — Классно получилось! Но вот здесь явно фотографировал мужик. Оцени взгляд.

— Ну да, мужчина, — невозмутимо согласилась ее собеседница и, прищурившись, зачитала табличку рядом с портретом: — Никита Никитин. А работа называется… ммм… «Моя Венера».

— Ах, моя-а, — протянула первая, чуть ли не уткнувшись в фотографию длинным носом. — Тогда все понятно. Я на мужа еще и не так смотрю, когда он…

— Тс-с-с! Глянь, там разве не она стоит? Да нет, справа, под руку со светленькой, видишь? У стены, под фотографией рабочего.

— Вроде она, — прошептала женщина с короткой стрижкой, машинальным жестом взъерошив стоящую дыбом челку. — Ой, сюда смотрит!

Неподалеку хрупкая брюнетка с большими глазами кивнула своей знакомой, взмахнувшей рукой, словно профессиональная танцовщица, и медленно обернулась, кинув взгляд на портрет — свой собственный, теперь в этом не оставалось сомнений.

— Краси-ивая, — протянули обе гостьи музея.

— Это потому что счастливая, — пришла к выводу та, что в очках, наблюдая, как молодая женщина мягко улыбнулась темноволосому мальчику лет пяти, который с разбегу врезался в мамины колени.

— И любимая, — добавила длинноносая приятельница, стоило запыхавшемуся мужчине, прижимавшему к себе завернутого в одеяльце младенца, вывернуть из-за угла и облегченно выдохнуть, нашарив глазами спрятавшегося за маму мальчишку.

— Как ми-ило, — не сговариваясь пропели подруги, когда отец семейства напрочь отказался отпускать сверток с ребенком, собственническим жестом прижав его к клетчатому жилету, и произнес что-то вроде: «Не отдам, мое!»

— Да у них еще двое! Хотя нет, близнецы явно со светленькой.

— Один сейчас чуть натюрморт не облизал, оценила?

— Угу, пока второй смотрительницу отвлекал.

— Он у нее, кажется, конфету выклянчил.

— У меня дежавю, я будто снова классным руководителем стала. — Одна из женщин сняла очки и притворно смахнула несуществующие слезы. — Как вспомню, что скоро отпуск по уходу заканчивается, так содрогнусь. Будь моя воля, сидела бы дома и писала книги.

— Согласна, душа просит творчества. Чтоб огонь, страсть, взрывы, фейерверки…

— Кровь, кишки по стенам…

— В постапокалиптическом антураже, — весомо добавила ее спутница, но, поймав на себе скептический взгляд, привычным жестом взлохматила короткие волосы и занизила планку: — Ну или хотя бы с утонченным эротизмом, как здесь.

Она махнула в сторону снимка изящной красавицы, закутанной в меха. Обе женщины задумчиво посмотрели на портрет, а затем синхронно обернулись к натурщице, за которой до этого так пристально наблюдали. Ее подруга и какой-то высокий мужчина, видимо муж блондинки, выловили близнецов, задумавших поиграть в прятки, и спешно погнали их к выходу. А заботливый папочка в жилете, так и не расставшись со своим младшим чадом, тут же приобнял любимую за обнаженное предплечье и принялся растирать кожу, словно старался согреть.